Серебряная книга

Римидалв Андре де Фирси. Часть первая. ВРЕМЯ, НЕПОДКУПНОЕ ВРЕМЯ. СЕРЕБРЯНАЯ КНИГА. ОТ АВТОРА: Читатель, не суди строго. Мне хотелось бы сказать словами Рокуэла Кента: "Это я, Господи", Но, право, я не уверен, правомерно ли это в отношении моего творчества. Автору присуще сомнение и неудовлетворенность собой. Де Фирси. ГРАЖДАНСКОЕ. Стих первый. Но ты же Наг и СИР, мне говорят. А мне не то, что наплевать - колокола тревожат ночь и где-то сполохи горят. И краски на холсте кричат! И краски на холсте кричат! А мне не то, чтоб наплевать - неловко прямо и сказать, да и не так поймут. Найди себя. Всю ночь твердят колокола. И где-то сполохи горят. И краски на холсте кричат! И краски на холсте кричат! А мне не то, чтоб наплевать, но плачет на болоте выпь. Найди себя. Найди себя. И гаснут звезды. А мне не то, чтобы наплевать. В душе набат. И где-то сполохи горят. И краски на холсте кричат! И краски на холсте кричат! В душе набат. В тебе набат. Все ближе сполохи горят. Тринадцатое сентября две тысячи второго года. Стих второй. Вы! Верящие в мифы. В скабрезные мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Где не видно, не видно Человека. Только - его тень. Только - его тень. Вы! Верящие в мифы. В безумные мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Кричали! Кричали! Свобода! Газетными полосами, газетными полосами. Вы! Верящие в мифы. Гордые мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Что же случилось с вами? Словно ослепли все разом. Словно ослепли все разом. Вы! Верящие в мифы. Светлые мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Сбросьте слепящие шоры, пусть воссияет слово! Пусть воссияет слово! Июнь, две тысячи третьего года. Стих третий. Время, Угрюмый могильщик, Время. Своё, помнишь ли ты, беззаботное детство? Время - быстротекущее время. Что в этом мире нетленно? Время. Время - вечно младое время. Вот уже и белая старость. Время - богоподобное время. Сурово твое предназначенье, Время. Время - страшный судия, Время. Где справедливость? Время - неподкупное время. Смертному, что остается? Надежда. Тысяча девятьсот девяносто второй год. Стих четвёртый. ПОЭТ. Неутихающая, саднящая боль. Звонкая труба, зовущая в бой. Вопиющего, в пустыне, глас. Международный сигнал SOS . «Спасите наши души!» Поводырь влюбленных, лечащий врач, снимающий языком рифмы коросту - рифы заскорузлости. Таинство Любви, поющая флейта, навевающая сны детства. Ветер, наполняющий парус мечты. Всё Это - Ты. Стих пятый. Эй!! Кто там? Впереди? Не видно ни зги. Кто вы? Товарищи или господа? Тишина. Смутные времена. Май, тысяча девятьсот девяносто первого года. Стих шестой. СЫНОВЬЯМ. Пока ты маленький - нет на тебе вины - за все грехи Земли. И чист цветок весны - зерно земной любви. Ты - соль земли. Но ты - не знаешь это. И чувство, горькое, вины , за страх, за голод, нищету - ещё не знаешь ты вины. За подлость, низость, ложь, обман - еще не знаешь ты вины. За пьянство дикое, разврат - ещё не знаешь ты вины, за порожденье зла. Но вырастешь и ты. За всё в ответе: за слёзы, горе, боль - в ответе. За первую любовь - в ответе. За матерей, отцов - за всё, что в жизни не сбылось, - в ответе. За всё в ответе - на этой, на единственной, планете. Тяжка ноша - но ты - неси. Её не сбросить и не переложить на чужие плечи. Возможно, ты - Предтеча. Стих седьмой. Вот молох - Бог другой. Атом - сожжённые руки Кюри. Тень, распростертая на скале. Стих восьмой. Многолик, о сто глав - этот бог - Фантом. Трудно на него надеть узду. Как искоренить нужду? Дань - ему. Стих девятый. Крылья, как варвара иго. Стих десятый. Ноосфера - квадрига, возница - юн. Вожжи выпали, вдруг. Кони несут. Что впереди? Что впереди – огненный КРУГ. Стих одиннадцатый. В наш, просвещённый, век - защиты нет от клана ХАМА. Искусство - словесный аналой, что лило на измученную душу целительный бальзам - забыто. В обиходе - осталась только брань, и процветает ХАМ. Честь - тряпка, изношенная вещь на свалке. Облить её словесной грязью - не преступление, и ничего не стоит. Шпага - в музее. И кровью не заплатит, ХАМ, за оскорбление. Закон суров к другим, а к ХАМУ - молчалив. А надо - чтоб кричал! Коль оскорбил - изволь, подлец - к барьеру! Стих двенадцатый. Слушайте, слушайте, слушайте! Следите за рекламой, смотрите! Высокое представление, грустная комедия, веселая трагедия и драма, в том числе. Аукцион века! Идёт с подмостков распродажа, с молотка. Вчерашние дивиденды - раз, два! Кто больше? Рубли не надо. В худшем случае - иены, марки, фунты. Доллары - лучше. Стих тринадцатый. Земля - планета камикадзе - летит в пространстве, со смертоносным грузом. Где цель её? На внеземном органе - играют реквием. И цветомузыка ночного неба, аккордами сверхновых, предупреждает. Ты видел падающие звёзды. Это - слёзы. Стих четырнадцатый. Что это? Топот в ночи, тревога, где-то, кого-то - бьют, и, снова, погоня. Плачет ребёнок, взахлёб. И плач, тот, тревожит ночь. Кто успокоит его? Кто остановит тень, лезвие бритвы. Алые пятна, следы, на улице тихой. Девчонка лежит в грязи. Разорвана юбка. Милый, где ты? Вокруг ублюдки… С пьяным хохотом, с "дурью" в крови - в очередь. Господи, спаси! Похоть и смерть в этот час пустятся в дикий пляс. Кто остановит их? Милый убит, не жди. Знал я людей таких, и знали вы. Кто с ножом, а кто с пулей в груди. Они спят - ты их не буди, не тревожь. Сейчас разговор не о них - о живых. Под улюлюканье, топот, свист. Стих пятнадцатый. Что ж ты со мною делаешь, Русская душа? Ночью звёздной - бессонница - маята. Режешь, глупая, памятью - без ножа. Что ж ты со мною делаешь, Русская душа? Даже во сне, в затылок смотрят, сталью, глаза. Эх! Не видать, видно, счастья. И не от добра – вновь пустить, что-ли, с посвистом, красного петуха? - А, в топоры? Что ты, что ты, милый? Терпи... До поры. Что ж ты со мною делаешь Русская душа? Воля-то, воля русская. Тоска… Стих шестнадцатый. О! Ярило – Свет! Жёлтый карлик, познав страсти пыл, жадно зачав жизнь, в красный окрасив цвет боли, протуберанцами, в крик корчась, одеялом туманов спеленал тайный плод. В колыбели ВЕКОВ пестовал. И венец той любви - плоть от плоти, живущий внутри Солнца, гордость твоя, Ярило - Свет - ЧЕЛОВЕК. Он, от века, земной пыли, на заре ковал ОБРАЗ из меди, поклоняясь ТЕБЕ. Зависть, чёрная - демон ночи, крутнул свой рекламный ролик - цветные СНЫ. Разум смутил его. Щенок! Возомнил о себе чёрт-те что. Стих семнадцатый. ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА. Эпиграф. Опять, в газетах, пишут о войне... Константин Симонов. И снилась мне война, последняя война. И пепел, что оставила она. Кругом хаос, и тишина. Сна. Вот это, наверно, была ось проспекта. А это - площадь. Бронзовая лошадь, безногим слитком, лежит у постамента. Это стена, что стон, расплавленные стёкла, сгустки горя, застывшие в пустых глазницах окон. И, в эпицентре, стоят, горя, как свечи, оплавленные сталагмиты - стеллы, творений человеческих. Стоят как крик, застрявший в глотке КРИК. Стих восемнадцатый. Бюрократ, как говорится, рак общества. Сатирою-сестрицей распятый на всех крестах и перекрестках, в стихах и прозе, стократ. Его ещё Владимир Маяковский - гвоздил. А он всё процветал, и жил, и жив. Не из таковских! Хоть так, хоть - с таком - ешь. О...! Его ты, голыми руками, не возьмёшь, и в рукавицах - то ж. Бессильно слово здесь. Его б дубиною закона, клин клином… Ты! Бюрократ! Под суд тебя! Вот и статья! Своею волокитой - государству - нанёс урон - на миллион! Лет пять отсидки - вот так-то, квиты. Стих девятнадцатый. РОССИЙСКИЕ ПОЛЯ. Российские поля: первой и второй, Мировой. Вы раны свои залечили? Вы помните, вы не забыли? Горе – горькое, кровью России, просторы ваши омыли. А вам твердят: Русское зло. Уж сколько лет прошло! Всё - быльём зарасти должно. Ну - и что? Всё еще солнце весны обнажает стальные скелеты. Склепы - ржавых снарядов – следы, давно минувшей войны. В недобрый час. Они - не забудут про вас. Стих двадцатый. Туманны тени, образы нечетки, порождение больной души. Тревожит сон. Услужливая память. Ворошит прошлое. И вновь - густой туман. Провал. Болван! Как выстрел! Ноет в затылке. Стих двадцать первый. Капли крови, чьи-то слёзы. Слиток золота - в ладони. Совесть – жажда мимолетна. Можно утолить. Поцелуй - ИУДЫ. Мускулы – ноги. Челюсти – лязг. Белые зубы, ясный взгляд. Гвозди вбивать. Слуги! Кто-то - распят! Стих двадцать второй. Капли крови, капли крови. Вбитые в ладони гвозди. Совесть – жажда мимолетна. Можно утолить. Золота цвет, кровавый закат, звон золотых монет. ФАКЕЛ. КОСТЕР. КРЕСТ. Ночь. Капли крови, капли крови. Вбитые в ладони гвозди. Совесть - жажда мимолётна. Можно утолить. В холёной руке - пистолет, фары слепящий свет, шорох хрустящих банкнот, Голгофа - двухтысячный год. Кого же РАСПНУТ? Миллионы! Капли крови, капли крови. Стих двадцать третий. Сухие глаза смотрят в ночь, нет сил - говорить стихом. Плётка чувств, хлещет больно. Нервы - в крови. Вчера смотрел - пленку - хронику. Беспризорные дети. Нищие старики, в отбросах, ищут для себя пищу. Сухие глаза - смотрят в ночь. Сон - бежит. Плётка чувств - хлещет больно. Нервы - в крови. Сухие глаза - смотрят в ночь. Стих двадцать четвёртый. Россия, русский, Россиянин: зелёный, белый, красный. И, розовою пеной, захлебнулся перекошенный рот. Уж очень крепко затянулась – петля. Взахлёст! А серый – ждал. Он выжидал - чья возьмёт? Он выжил - серый род. И стал - краснее красных. А красных били, влёт. В расход! Стих двадцать пятый. Дал музыкант - бал - чувственный шквал. Лебедь пропел: нет! Ад? Да не всё - невпопад, да не всё - на наш лад. Лада, ладушки, лады, уходили корабли. Розовые корабли - уходили в ночь, уходили прочь. Налетели тут метели, закружили, завертели все земные карусели. Белые листы - уносили прочь. Уносили в ночь. Уносили кони, крылатые пони, кони-мечты - в заколдованные сны. Лада, ладушки, лады, уходили корабли. Розовые корабли - уходили - в ночь, уходили - прочь. Золотые апельсины - подавали, подносили, никого не обносили. Ешьте досыта, пейте допьяна. Да много ль надо? Кому - что дано. На рупь, на полушку, на донышко в кружку. Разошёлся соловей, ветер вей. Ты лети, лети прочь. Ты лети, лети в ночь. Песню - за горло взять, песенки лад сорвать. Ядрёное слово сквозь сито - слово - словом пробито. Навылет. Лада, ладушки, лады, уходили корабли. Розовые корабли - уходили в ночь. Уходили кони, крылатые пони. Кони моей мечты, светлые миражи. Уходили в ночь, уходили в ночь. Стих двадцать шестой. Земля! На мгновение, останови свой бег - в бесконечности. Человек хочет смерти - в безумье своём. Стих двадцать седьмой. Двадцатый век. Гагарин. Космос. И с тех высот, Земля, ох, как мала, родная. И нет у нас иного Рая. Она - наш ДОМ. И в нём - должны жить мирно. Цвести сады, а не гигантские ГРИБЫ. Стих двадцать восьмой. Стоит на поле, Куликовом, гранит. Там колокол, космический, бронзит. Бородино, тысячелетие России - только миг. И ты, уже, готов забыть? Простить. А старый полковой трубач - играет песнь скорби. Чу! Слышишь? По спине, мороза коробь, то - обожжённая трава-ковыль шуршит под лёгкой поступью тех, кто, уж, не вернётся. Пронзительная нота, вдруг, свернётся, в тугу спираль и бьётся, у виска, осколком, скользом. Предательски дрожит рука, мужская памяти слеза, скупа. Скорей вина налей или она сожжёт тебя. Полуденный мистраль, ветер чужих полей, пытается сорвать плащ-пламя с плеч, тревожа, меди, монумент. Как он посмел? Не трожь его! Живым - всегда больней. Стих двадцать девятый. Ах! Девушки. Для них - ну что ж - на то и жизнь - любовь и розу, белую берёзу, поют поэты-соловьи. У нас - другая тема. Ты видел, как на гребне волн, играет пена. Стих тридцатый. Как слаб ты, человек: хребет твой перешибить можно камчой - как плетью. И как силён - в бессилии своём. Комочек почерневшей боли, но дух борьбы высокой не сломлен и ты плюёшь в лицо последним сгустком крови. Но выжжен ВЕРЫ стержень и человек повержен. Червь земной, извиваясь в своей грязи, и ослеплён, лобзаешь след чужой в звериной жадности. Ты - ЧЕЛОВЕК! Разрушь и глиняных божков, и идолов сожги, но - сохрани мечту. Не верь, что нет оков, и нет врагов. Найдутся, для тебя, и плеть, и господин, и бог. Стих тридцать второй. Что ж Вы, товарищи, делаете? Куда же, родные, идём? Шли мы дорогой, неторенной, к плечу плечо. Что ж Вы, товарищи, делаете? Или не Вы, не Мы ночью вьюжной у Зимнего жгли костры? Что ж Вы, товарищи, делаете? Или не Вы, не Мы в тьму ощерясь штыками, сожгли мосты? - Шли мы дорогой нелёгкою - к плечу плечо. Да, конечно, вихри революционных ветров нас коснулись легендами прадедов и отцов. Не ходили мы степями с шашками наголо, и бои сорок первого для нас - не тревожный сон. Пусть - это так, и всё же, до чего ж души наши схожи. Помню, как пацаном, клялся в любви и верности Вместе со Спартаком. Вместе ушли на Везувий, вместе против Красса бились. Нас тогда разбили - сколько слёз пролилось. Шли мы дорогой нелёгкою - к плечу плечо. "Овода", Войнич, за ночь - взахлёб. Как я хотел быть похожим на него! Помню - я старался и хромать как он. Рыцари революции! Комиссары всех времён! Глубокое уважение Вам и поклон. Жизнью своей и смертью Вы учите нас драться за будущее И свой КЛАСС. Шли вы дорогой, нелегкою, к плечу плечо. Вы, ханжами, не были, говорили то, что и делали. Вместе, и за Россию гибли в боях и застенках, и за Советскую власть. Ох, и досталось Вам - всласть. Стих тридцать третий. Нет! Нам, страстно, лгут, неправду говорят, кричат повсюду. «Распалась связь времён» - И вы - лишь рудимент. Нет! Вам не нужен, граней, постамент и меди звон. Ушли, в небытие, жрецы и фараоны. Живые боги - Вы! Прометеи - с нами! И вам, я, песнь, свою, пою. Комиссары всех ВРЕМЁН. Ох, и досталось вам - всласть. Прометей - распят на скале. Сократ, по приговору суда, выпил цикуту (яд). Спартак - распят на кресте. Кампанелла – сажали на кол. Иван Болотников – четвертован. Коммунары - расстреляны у стены – (без суда). Вот связь. Стих тридцать четвертый. Ветры. Ветры. Ошалелые, ветры Свободы. Что им, какие-то, шаткие своды, законы? Разбросали по всей России, и дальше, чубы золотые, шальные. Закрутили, замотали - девчонок в украинских и русских юбчонках - и умчали… Степи встречали, цветом дурман крови. Сколько, её, по капле, кривыми ножами? Вон, она - в маке, диком цветке. Над маком - каменны - идолы - Бабы. С ликом - туманом. Блок второй. Римидалв Анде де Фирси. Лирика. Стих тридцать пятый. Ты - богиня! Помню, смутно… Прах. Белая пустыня, Предвосхищения - мираж. И, чёрный, молчаливый - Страж. И - страх. Помню, смутно, горечь губ. Я, невозможное, просил, неведомых богов молил. Но я был груб. Помню, смутно, сухость глаз. Ты молчала, - я молился. Настал час - уносил тебя на крыльях, чёрных, страж. Помню, смутно, жгучесть, скупых, слёз. Ты пришла и всё затмила. Ты - земная, ты - богиня, Первая любовь. Стих тридцать шестой. Прости! Я помню всё. И наши разговоры, и поцелуй, у вишен, и, горькое, вино - высотной крыши, и крепкий кофе в твоём саду, и, терпкий, мёд твоей души. Он голову кружил. Прости! Я помню всё. В моей же - уже тогда цвели - по прихоти судьбы и ядовитые цветы, честолюбивые мечты, явленья жёстких строк. Прости! Что был несмел. Прости! За чудные видения весны. Прости! Я помню всё. Четырнадцатое февраля две тысячи второго года. Стих тридцать седьмой. ПЕСНЬ ЖЕНЩИНЫ. Милый, уйми своё сердце - любовь - не простое действо. Аккорды мятежной души - не рви, сохрани, сохрани. А утро прийдёт и окликнет. Милый зовёт… Роза, от холода, никнет - солнце взойдёт, согреет. Щечки её заалеют, высушит слёзы - росу. Солнце взойдёт, и согреет. Милый идёт… Стих тридцать восьмой. Наде. Ты - амфора, ты - сладостный сосуд, с напитком терпким и солёным - вином любви. Надеясь, жду тебя. Меня тревожит чувство неразделённой, неземной вины. И грезится, во сне и наяву, что ты придёшь. И, в океане чувственной любви, меня сожжёшь. И опрокинешь сладостный сосуд, и губы оросишь и грудь, и жажду жгучую, Надеждой, утолишь. Стих тридцать девятый. Милые, милые, все мы - ранимые, сердце, как загнанный зверь. Кто, нам, откроет, доверия, дверь? В памяти, в памяти - хмель, хмель. Сплетённых рук. Не разорвать тот круг. Милые, милые, все мы - ранимые. Ревность - погонщика кнут, не он - любви друг. Стих сороковой. Посвящается Н.С. Пятковой. КАТАКЛИЗМЫ. Ночь. Мы, с тобой - на берегу. На берегу сапфирового Мира. Вокруг вздымает волны - Океан, волнуется, и, брызгами, бросает жемчуга - к твоим ногам, к твоим ногам, и, на тебя. О, нет - я не ревную, а сводня - древняя, ущербная Луна - тот жемчуг, на тебе - зажгла. И Океан, и я, в немом восторге - застыли. И ты, проказница, неверная, моя, тем жемчугом - плеснула, играя, на меня. И я - сгорел дотла. Стих сорок первый. Завистница природы, в обсидиановом, ночном, просторе - пылает Южный крест. Под звёздной, брильянтовой, Короной, под барабан, под грохот, ритмику там-там, из грубой, первозданной плоти, вздымая, разрывая воды, восстал, танцуя свой канкан, Вулкан. Вот-вот - извергнет лаву. Твои мерцающие взоры, Зарницами, какими-то, блистали. В туманной дали - пьяные, коралловые розы - замкнули круг. И глотку обжигал горячий, терпкий, внезапно налетевший шквал. Атолл дрожал, а Океан, ревнивый Океан, в сиянии, в величье грозном, в бессильной ярости и в гневе полубога, цунами, молча гнал, штурмуя риф и лоно девственной лагуны. Стих сорок второй. Золотая осень- рыжая лисица - словно колесница, по судьбе моей. Вихрем, закружила - год заворожила - оглянулся - вижу - зимушка-зима. Облетели краски - детские раскраски - с милого лица. Стих сорок третий. Последняя любовь - твой сын. А он, тебя, ревнует, тоскует, мучается, тужит - когда с ним нет тебя. Последняя любовь - и жизнь твоя и боль. Ленивою истомою томясь, то плача, то смеясь, то, страстно сжав в объятиях, целуешь, то - гонишь от себя, то, вновь, призывно ждёшь. Вину просишь простить, и хочешь искупить свой грех. То, в беспричинной ярости, себя казня, бросаешь на одиночество. В своей постельке, сжавшись калачиком, он спит тревожным сном. Последняя твоя любовь и жизнь твоя, и боль. Твой звёздный принц - твой малолетний сын… Стих сорок четвертый. О… Женщины - таинства парад. Что на сердце у вас? И кто поймёт? Одному - и молодость, и клятвы, знаки - всё ему. И влажными глазами смотрит, от удовольствия, аж носик вздёрнут, и шаловливый язычок, касаясь губ своих, дразнит, и, играя, манит. Людьми разделены два полюса - она - и я. Ты - счастлива с ним. Отчего ж, в толпе, тревожно, ищешь ты мой взгляд и смотришь прямо мне в глаза? Оглядывается ОН - и видит рожу, обросшую седою бородою. О… Женщины. Стих сорок пятый. БЫЛО. (Подражание.) Голубые очи, чёрные глаза. Вы меня любили, я вас - иногда. Обнимал колени, жарко целовал, во хмельном угаре, ночек не считал. И за эти ночи, с лунным серебром, молодость промчалась вороным конём. Я охрип, кричу ей – погоди! А она, в лицо мне - жёлтые листы. Листики резные - очень вы красивые. Были вы - зелёные, стали - золотые. Стих сорок шестой. Ах, кукушка, кукушка! Правду говорят, или нет? Открой мне, кукушка, Свой, коронный, секрет. Нагадай мне, седая бродяжка, долгий путь. Ах, лесная плутовка! Правду говорят, или нет? Из чащи, густой, слышу плач в ответ. И короток он и тернист. Что ж ты, ведьма-цыганка, напророчила мне? Догорает цигарка, где-то там, в вышине. Не играй ты, шарманка - жизнь чужая в окне. Грусть-тоска, грубо стиснула грудь. Мне бы - песню сложить, мне - вино бы допить, мне бы - бабу, свою, долюбить. Стих сорок седьмой. СЫНУ Вовке. Ах, это лето! Знойное лето, солнце и горы, я - не могу. Ну что мне делать? Асфальта - раны, асфальта – драмы, коленки сбиты - я - не реву. Девчонка Даша, не рифма - каша. Даша - москвичка с тонкой косичкой. За эти раны, за эти драмы Вовке готова - дать эскимо. Алма-Ата, второе апреля, тысяча девятьсот девяносто третьего года. Блок третий. Римидалв Андре де Фирси. Лалы. Стих сорок восьмой. Драгоценный камень Востока. Разновидность рубина с несколько иным оттенком, чем индийский рубин. В Индии существует легенда о возникновении рубина. Это капли упавшей на землю крови воюющих между собой богов. На мой взгляд, лал, также является каплей девственной крови, упавшей на песок Времени-Вечности. Юных шамаханских прелестниц на ложе страсти. Стих сорок девятый. Я - русский. Внятен мне язык домбры, гортанно-горькие напевы старины. И мне - волнует кровь как локон девы Севера, так, чёрный, – юга - шёлк. Эй, дайте мне коня! Кыз, я догоню тебя, и, с алых губ твоих, сорву, на всём скаку, твою, щемящую тоску. Играй, играй, домбра. Что жизнь быстротечна, как бег коня. Стих пятидесятый. Имя твоё - нектар, влага губ, и кровь твоя - кипит-горит. И, юный бог любви - трубит - он нежен и не груб. И тайна жжёт - твой дар, твоя беда - седьмого дня, неверная, ты появилась - седьмого дня. И - мистика халдейских чисел, счастливая, печаль. О! Лики, дивные, струятся предо мной, как тени - сквозь костёр, и тают, словно воск, в моих руках. Ах… И шёлк твоих волос, и пляски древние - твоих сестёр - времён разрушат лоск. Стих пятьдесят первый. О! Дай мне заглянуть в твои, раскосые, глаза. О, этот гибкий стан, щека, твоя и губы - горят, как лал. И жжёт меня - и губит - степной дурман. Младая кобылица взбрыкнула. Грива волос, как ночи синева, переплелась с глазами, голубыми. Смешалась кровь - и появилась ты. Через века. Сосуд, восточной меди, полный пьянящего вина. Дай пригубить - в твоем зрачке - кристаллик льда, и - отраженье звёзд, наверно – той, далёкой, ночи. Над нами - знаки Зодиака. Полночь. Стих пятьдесят второй. Всю ночь, ужасный, ураган терзал холмы и лоно каменной пустыни. И дикая краса – Бетпак-Дала, иссушенная солнцем, от жажды, вековечной изнывая, испуганно – покорная - лежала. Лишь вздрагивала - иногда. Ураган, в порывах страсти, бешеной, стонал. И, жадно, поцелуй срывал с нагого тела. Десятое марта две тысячи третьего года. Стих пятьдесят третий. Кокетливый цветок, мерцающий экран, эфира ткань, какого-то, флюида ток. Нет - речь моя скудна, как точка электронного луча. Всё, кажется, не так, слова, все – невпопад, и я - не в силах передать весь ореол и аромат лучистого цветка. Мне хочется его сорвать, в ладони взять. И будет он цвести, всей славе вопреки, сиюминутного ТВ. В веках! И украшать мой стих. Восемнадцатое февраля две тысячи третьего года. Стих пятьдесят четвертый. Пугливая серна прячется в зарослях. Вот и охотник пришёл. С виду - он кажется страшен. Приручишь ты скоро его. Стих пятьдесят пятый. Мастер, упорно, работал, из глины точил на кругу крутобёдрую, тонкую вазу. Боги Эллады его вдохновляли. Ты подошла - разбил он горшок. Стих пятьдесят шестой. Горное озеро - в раме – дикой, цветущей Сакуры - путник увидел, жаждущий влаги. В чёрных глазах твоих - он утонет. Стих пятьдесят седьмой. Персик, воспетый поэтом, с нефритовой кроной. Шмель прилетел - напиться нектара. Блок четвертый. Римидалв Андре де Фирси. Проза. Опус пятьдесят восьмой. В СКОБКАХ. (Опус - С латинского - сочинение). Скобка закрыта. Братство. Это сложное братство буровиков-поисковиков, отличающееся своей "запорожской вольницей", и было замечено - в основном в него попадают закрученные круговертью и выброшенные мощной струей в "поле", как бы потерпевшие крушение, запутавшиеся в сложных отношениях и перипетиях жизни. Поле - лечит всех. Шел третий месяц нашей колёсной жизни. Первые два - сплошное невезение. Поглощения, аварии, обрывы бурового вала преследовали нас. В сезон этого года и солнце, было, кажется, беспощадней, чем в прошлом году. Жара изнуряла. Малейшая некорректность могла быть поводом для ссоры взвинченных людей. Солнце действительно жгло немилосердно. От него доставалось всем - и без того чахлая тень от скудной растительности таяла в мареве. На этой точке не собирались долго стоять, но получилось иначе. Мы поняли это тогда, когда в спасительной тени нашей самоходки, под передними колесами, какая-то пичуга устроила свою кладку. Непонятым пока наукой чутьем она была уверена, что эта машина будет стоять нужное ей время. Так оно и получилось - нас вначале преследовали неудачи. Потом всё изменилось. Заметили её, т.е. пичугу - не сразу. Да и какое дело задёрганному неполадками, огрубевшему от тяжелой работы, до пичуги, у него - план, ему - метры нужны, он - деньгу зашибает. А когда заметили - удивительное дело, сразу даже и не поймешь, где это прячется в заскорузлой, обветренной, высушенной солнцем и невзгодами душе человеческой, - сделали всё возможное, чтобы птаху меньше тревожить. Водовозы, снабжавшие буровую водой и раствором, подъезжая с другой стороны, чтобы шум движущейся машины не спугнул её, спрашивали: "Сидит?" И, наверное, не так уж это и странно, наледь натянутости в отношениях, свойственной при всяких неурядицах, в отряде исчезла. Безобидные, слегка грубоватые шутки – «Завели хозяйство, скоро на базар» - вызывали ответную улыбку. Но вот появились пушистые комочки. Они, с веселым писком, рассыпались по буровой площадке, нисколько не боясь людей. Вы бы видели, как эти степные волки, здоровенные парни, носились во время подъема бурового вала, перепрыгивая, выделывая пируэты и па, как заправские балеруны, чтобы ненароком не наступить, не зашибить своих беспокойных питомцев, забыв о своих "болячках". Да. Поле - лечит. Опус пятьдесят девятый. БЕТПАК – ДАЛА. Весна в пустыне выплескивает буйство красок, поражает своей краткостью. Она торопится озарить животворящей силой. Бурно поднимается густой нежно-зеленый ковер с алыми пятнами тюльпанов. Идёт сайга. Появляются во множестве черепахи, кое-где видно дрофу. Степные куропатки - бульдуруки - купаются в лучах весеннего, ласкового солнца, дарящего жизнь. Скоро оно начнет беспощадно палить, сжигая изумрудно-травяной покров, гоня сайгу в поисках корма дальше на север. Всё живое прячется, и только люди останутся работать, даже когда, к раскаленному на солнцепеке металлу, невозможно будет прикоснуться руками... Пейзаж изменится. Громадные блюдца зеркально-ровных, в трещинах такыров, да россыпи коричнево-чёрных, покрытых пустынным загаром, как лаком, камней, - излучают жар. Только пыльные заросли баялыча, словно карликовые деревца, нарисованные кисточкой японского художника, видны повсюду. В то лето наш небольшой отряд работал на картировке. Буровые, как гонимые ветром, сплетенные из каких-то немыслимых кружев, степные шары, издавна называемые перекати-поле, быстро передвигалась по пустыне с точки на точку. Вечер. Душно. Мы возвращаемся с работы. Поднятая машиной пыль долго не оседает. Сквозь неё просматривается огромный зловеще-красный диск, висящий низко над горизонтом и создающий нереальную, фантастическую иллюзию. Казалось, время остановилось. И только, когда наступает глубокая, мягко обволакивающая бархатом ночь, и ты заглядываешься в бездонное ночное небо, - просыпается чувство единения с природой. Иссушенная за день зноем пустыня оживает взрывающимся стрекотом кузнечиков, потрескиванием остывающих камней, шорохами. Сама земля, как живое существо, ласково касается ног твоих. Не спится. Опус шестидесятый. Напомним. Опус - это не литературное ругательство, а, с латыни, - сочинение. Опус шестидесятый. ЧАС НОЧИ. Ночь. Небольшое, светлое пятно рабочей площадки тонет во тьме. Огни буровой вышки, работая от генератора, мерцают как звезды. Натужно взревел дизель. Ярко вспыхнул свет. Ночь испуганно шарахнулась в степь. Мокрый буровой вал, медленно появляясь, тускло поблескивает. Подъём идёт долго - скважина глубокая: но вот и колонковая, освобожденная от породы, снова уходит вглубь земли. Промытый водой, керн, ровными цилиндриками, ложится в специальный ящик. Сейчас, в ночи влажный, ещё не успевший высохнуть, сверкая в электрическом свете, он манит и завораживает, как сокровища-самоцветы, а завтра, когда приедут геологи, будет лежать серыми, покрытыми бентонитовой глиной камнями, ничем не напоминая ночную сказку. Час ночи. Созвездие Лебедя, двумя своими широкими крылами упирается в горизонт. Чай, удивительно вкусно пахнувший дымом костра, напоминает, мы уже голодны. Садимся. Удобно устраиваемся. Маленький живой комочек появляется неожиданно. На пропахшие ветром и пропитанные глинистым раствором робы он не обращает внимания, деловито бегает и даже взбирается на наши ноги-холмы, смешно подергивая носиком, принюхиваясь к доносившимся запахам. Поблескивая глазами-бусинками, доверчиво приближается к протянутым рукам. Нехитрый наш стол: консервы, хлеб, банка сгущенного молока - не привлекает хомячка. Подталкиваемые кусочки пищи после тщательного обнюхивания-обследования он оставлял в покое. После ароматного горячего чая, разомлевшие и уставшие, отдыхаем, задумчиво следя за неприхотливыми действиями хозяина. В голове проносятся мысли-кометы, то ярко вспыхивают, и тут же гаснут, то, как причудливо танцующие тени, появляются вновь. Огромный купол ночного неба, с щедро разбросанными алмазными россыпями, накрыл степь. В центре - мерный рокот, огни буровой и этот маленький хомячок, без страха доверившийся человеку. Природа приоткрыла нам одну из своих тайн. Мы - частица её. Костёр погас. Очарование ночи прошло. Утром нас ждала работа. Опус шестьдесят первый. ВЕРКА. Верка - так мы стали звать черную, как ночь, суку, с громадными лапами и весёлыми глазами. Её невозможно было не полюбить. Почти ещё щенок, она уже обещала быть довольно крупной собакой, неизвестно какой породы, вносила оживление в довольно скудный пустынный пейзаж и долгий рабочий день. Буровики-поисковики - вообще народ бродячий, с весны ранней на колесах, и до глубоких заморозков кочуют. Трудно его обвинить в привязанности к чему-либо. Работа у нас тяжёлая, быт суров, не располагающий к сентиментальности. Но вот появилась на буровой собака, забот прибавилось, а люди стали веселей, мягче. Весь отряд узнал о её существовании, и каждый старался что-нибудь ей передать вкусненькое, на его взгляд. Откуда она взялась - непонятно - на сто километров вокруг не было никакого жилья. Злые люди жестоко избили её. Напряженный ритм работы, отдаленность от цивильных мест или всё вместе, кто его знает, но мы не смогли её спасти. За короткое время она свыклась с грохотом железа на площадке, с шумом дизеля и бурового станка. Общение с нами доставляло ей удовольствие, нам тоже. Суматоха переезда волновала Верку. Она вертелась под ногами, вставала на задние лапы, заглядывала в лицо, как бы прося, чтобы её не оставили, не бросили, взяли с собой. Кто-нибудь из нас брал её на руки и относил в кабину, там она успокаивалась. Через некоторое время она уже самостоятельно забиралась на сидение, стоило только открыть дверцу, вольно располагалась, выглядывала в окно, спокойно ждала переезда. Никто из нас не слышал, чтобы она подавала голос, только беззвучно раскрывала пасть. Мы думали, что это следствие побоев и возмущались жестокостью. Неумение вылечить собаку обошлось нам дорого. Рана над глазом, несмотря на наши усилия, вся аптечка ушла на её лечение, начала гноиться. Такие живые глаза Верки погрустнели. Самостоятельное лечение ни к чему не приводило. Стояло пекло. Пахло пылью. Верка расцарапывала незаживающую рану о камни и сухие комья земли. Глазное яблоко обнажилось, веки исчезли. Видно, действенную помощь ей мог оказать только ветеринар. Страдание собаки больше невозможно было переносить. Её застрелили. Зарыли вдали от дорог. Молча, не глядя друг на друга, сели в машину и уехали на очередную точку. Опус шестьдесят второй. Богуты. Горный массив на юго-востоке Казахстана, с серпантинами бог-весть как проложенных дорог, с разбросанными, прилепленными, как ласточкины гнёзда, заброшенными входами в штольни, по восходящей поднимающимися в хаотично разбросанных скалах. Говорили, что в годы войны здесь добывали руду, важное сырьё для брони. С тех времен остались отвалы, приманка для заезжих любителей коллекций, уже не раз перелопаченные ими в надежде найти вольфрамит, флюорит, или, хотя бы, красивый, с чёткими гранями желтоватого цвета пирит, - и посёлок, пристанище геологов, буровиков и оставшихся жителей. Попали мы в эти края уже глубокой осенью. На ночь наши самоходные буровые встали на точки в высокогорном ущелье. Холодный ветер, как в какой-то гигантской аэродинамической трубе, продувал его. Спасения не было ни в кабине, ни возле печки-ракеты, обыкновенной обсадной трубы, заваренной с одного конца, и с прорезью-щелью. В образовавшемся внизу стакане помещалось не более консервной банки солярки, которую и поджигали. Длинным своим стволом ракета была направлена в небо. Создававшаяся тяга раскаляла стальную трубу до бордового цвета, но в эту ночь она нас не согревала. Потом - погода установилась, и мы проработали почти до Нового года. Объявили банный день. Мы торопились смыть с себя следы недельной тяжелой работы и поехали не той дорогой, обычной, безопасной, но и более длинной, а короткой. Ездили по ней не так уж часто, особенно на ночь. Шла она вдоль гряды гор, неожиданно в них открывался проход, - а в темноте можно было, не заметив, проскочить. Плоский валун, наполовину вросший в дорогу, служил как бы трамплином. Машина выпрыгивала и уходила в гору. Дальше дорога, почти отвесно, поднималась всё выше и выше и, на самой высокой точке перевала, как бы обрывалась, круто уходя в сторону. Впереди была пропасть. Внизу видны полукольца дороги, по которым мы должны проехать, а ниже - старый рудник, и ещё ниже - игрушечные домики посёлка. И вот, когда мы начали спускаться по этой дороге-змее, густой туман закрыл дорогу. Неожиданно стала вылетать первая скорость. Не будешь же, как на автостраде, лететь по горной дороге, мы ползли в этой молочной мгле, свалившейся на нас, еле пробиваемой фарами, карябая бортом скалы, судорожно вцепившись, один - в рулевое колесо, другой - в рычаг скоростей. Стало темнеть. Каждый раз, когда сквозь рваные прорехи этой напасти, видели внизу огни, в груди что-то сжималось и медленно отпускало, как только чувствовали бортом противоположные от пропасти скалы. Наконец, мы спустились в долину, и туман рассеялся. Ребята в кузове взорвались какой-то нервозной весёлостью, впереди ярко засияли огнями дома посёлка. Вскоре мы были в нём, а меня в этот вечер ждало еще одно приключение. Возбуждённый, захватив смену чистого белья, мочалку и мыло, я помчался в баню. Каменка была жарко натоплена. В тусклом свете от горящих поленьев в печке, я с наслаждением смыл липкость передряги. Чистый, я отдыхал на лавке, время от времени плеская на раскаленные камни. Пар приятно обжигал. Моё появление, с сияющим от удовольствия лицом, было встречено несколько странно. Недоумение таким приемом вызвало очередной приступ смеха. Надо мной сжалились и подали зеркало. О, дьявол! Трещина в дымоходе! Поднятая паром, сажа, разукрасила меня, пострашнее, наверное, чем индейцы раскрашивают себя, вступая на тропу войны. На старых отвалах и штольнях мы, всё-таки, побывали. Моему товарищу повезло. Он нашел великолепный кристалл пирита, величиной с земляной орех. Я выпросил находку, и теперь она лежит на полке вместе с другими образцами, собранными в скитаниях. Иногда, рассыпая мелкий бисер скудных познаний в минералогии, я, с удовольствием, показываю свои сокровища. Блок пятый. Андре де Фирси. Детское. Стих шестьдесят третий. Восточная княжна. Восточная княжна - приобрела себе кота, сибирскую каналью. Иди сюда, кис-кис, моя, пушистая, мечта. Княжна мурлычет. Каналья - кис, каналья - брысь. А ну-ка – брось, сейчас же, мышь. Сибирская каналья. И Васька стал, теперь – маркиз. Он брезгует мышами - и принимает ванны. "Иди сюда, кис-кис, моя любовь, моя, ты, прелесть", - княжна мурлычет. Каналья - кис, каналья - брысь. А ну-ка - когти спрячь! Тебе бы, всё бы, драть, сибирская каналья. Теперь он носит сапоги и шляпу. И, все, персидские, коты, И, все, сибирские, коты, Кричат, вослед: каналья! Каналья - кис, Каналья - брысь. Мой рыжий кот, с тобой я не расстанусь, нет, - Княжна мурлычет, - Нет, нет, я не расстанусь. Стих шестьдесят четвертый. Надежде. Как долго тянется неделя. Вот - воскресенье пролетело. Понедельник и среда - дотянуть до четверга. "Отовсюду, обо всём". К нам придёт,- к нам придёт, сегодня, в дом: "Отовсюду, обо всём". Вам интересно - Рады мы - Дарить минуты доброты. И - как построить небоскрёб, Корреспондент всегда готов, вам, рассказать: О том, о сём. И, отовсюду, обо всём. Какие птицы, где живут, и - что ест в море кашалот. Кто - больше всех. Кто - меньше всех. И, что такое: "все - наверх". Какие есть металлы, цветы: фиалки, каллы... - И многое, другое. Не знают, здесь, покоя. И плещут в эфире, как в море, весёлые, радиоволны. Отовсюду - обо всём. Отовсюду - обо всём. Стих шестьдесят пятый. СТРАНА СВЕТОФОРИЯ. Скажи - ты был, когда-нибудь, в чудесной, маленькой, стране, где всё - как наяву? Вон - мальчик с девочкой идёт. А им, навстречу - шар плывёт, с улыбкой, до ушей. По улицам снуют автомобильчики - зелёные, живые крокодильчики. Красные, синие, желтые: автобусы бегают, бойкие. А «Тойоты», как койоты - рыскают, как на охоте. Нарядные и стройные принцессы - блистают в этом мире - ЗИСы, Линкольны, Мерседесы. В цвет асфальта фрак одеты - вальяжно, заплатами, сверкают тротуары. По ним гуляют, важно, петухи-улары. Там, дальше - мамы-дамы, дети, зайцы и гиппопотамы, и другие, разные, зверюшки: белки, рыжие, и розовые хрюшки - в общем – все, любимые, игрушки. Везде - порядок нужен строгий. Следит: зелёно-жёлто-красный светофорик. Чтобы не было беды-катастрофы - на дорогах действуют правила строгие. В жёлтый цвет одетый светофорик - замер, в ожиданьи, перекрёсток. В красный цвет одет - дороги нет. Не нарушай уж, лучше, строгий, сей, запрет. Нарушив - чёт не чёт - а попадешь в беду - себе дороже и семье. Чур-чур меня, тьфу-тьфу. Я думаю, в приметы ты не веришь. А зелёный говорит о том, что спокойно можно перейти - не задерживай движения, не жди, но, конечно, рысью не беги. Слушайся волшебный светофорик. Ты уже, конечно, не ребёнок, с каждым днём становишься взрослей. Вот уж год, как в школе - вот и Светофорию прошли. Правила просты - запомни, сбереги, и, за пазухой, как камень, не держи. Вот малыш бежит, а красный свет - скорей его останови и подробно, с толком, разъясни ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ. Опус шестьдесят шестой. ТАЙНЫ СТАРОГО РЕЗЦА. Старый резец. Он прожил долгую, рабочую, жизнь, был у мастера самым любимым. Еще дед отца Мастера работал им. Кто его сделал, никто, точно, не помнил. Клеймо на лезвии давно стёрлось, но говорили, что сработал его сам Левша, тот самый, который английскую блоху подковал. Всю его ручку избороздили глубокие морщины-царапины, там, где прикасалась рука человека, она была отполирована от долгого употребления до блеска. У Мастера было связано много приятных минут с этим резцом. Они славно потрудились, и много хороших работ было выполнено ими. Осталось его - на две - три заточки, но лезвие его было всё ещё ровное, без выщерблин, несмотря на это, резец всё чаще лежал в инструментальном ящике без дела. Иногда и он, как в молодости, работал, но, не долго, - доверяли ему теперь самую тонкую работу. Но старый резец не зазнавался, лёжа в своем мягком, теплом, удобном чехольчике, который охранял его лезвие от соприкосновения с твердыми предметами, и, весь окружающий его инструмент, был точно в таких же чехлах и чехольчиках. Мастер очень любил свою работу и уважал своих помощников, берёг их. Старый резец очень любил своего хозяина, но один раз у них произошла размолвка. У Мастера появился Малыш. То есть - не сразу, вот взял и появился, и не нашёл он его на капустной грядке. Этому предшествовала длинная история дружбы Мастера с одной очень-очень милой и красивой девушкой. Девушка часто приходила в мастерскую и подолгу разглядывала работы, ей, они, нравились, а однажды он усадил девушку, взяв в руки старый резец, начал работать над её портретом. Вечером девушка ушла, а старый резец с Мастером еще долго работали. Через несколько дней скульптурный портрет был готов. Девушка смотрела на свой портрет, искусно выполненный Мастером, на маленькую ямочку на подбородке, на носик, задорно вздёрнутый, и в смущении, ласково прикасалась к старому резцу. Мастер подошел и обнял её. Она не противилась. Они долго, о чём-то, разговаривали, но старый резец не прислушивался, он был очень скромный. Теперь девушка редко уходила из мастерской и помогала Мастеру следить за инструментом, но больше всего она любила ухаживать за старым резцом. Верно потому, что и Мастер привечал его. Старому резцу девушка тоже нравилась, и он очень хотел, чтобы Мастер и девушка стали мужем и женой. Через некоторое время так и случилось, а потом у них появился Малыш, и резцу показалось, что Мастер забыл про свой инструмент. Но вот - Мастер взял пилу, дальнюю родственницу старого резца, каждый зуб пилы - это маленький резец, и рубанок - тоже родственник, но более близкий, режущую пластинку рубанка и резец затачивают на одном абразивном бруске, - и начал что-то пилить и строгать. В мастерской снова запахло свежими стружками. Утром, в углу мастерской появилось светлое пятно, как будто солнечные лучи высветлили его. Это стояла только что сделанная детская колыбелька. Мастер специально выбрал весёлое дерево - жёлтенькое - липу, потому и казалось, что заглянуло солнышко. Затем взял старый резец и украсил колыбельку резьбой. В середине спинок Мастер со старым резцом вырезали светило-солнце. Своими лучами-ногами оно опиралось на дуги, на которых колыбель качалась, по углам спинок - порхающих птах, над солнцем - Жар-птицу с облаками. Кроватка мягко покачивалась, и казалось, в утренней заре, облаках Жар-птица летит. Внутри колыбели старый резец с Мастером решили ничего не делать. Она предназначалась для сна, и ровный фон липовых светлых досок должен был успокаивать Малыша. Малышу кроватка понравилась. Он лежал в ней спокойно и даже не пускал пузырей, но старый резец знал, ему, старому резцу, будет ещё работа. Лежа в своем чехольчике, слышал, как мама Малыша пела колыбельные песни. Дремля под эти мелодии, он же был старым и любил дремать, как твои дедушка или бабушка, видел сны, как они с малышом будут строгать первую его сабельку. Почему-то, все мальчики - строгают сабельки. Много-много лет назад папа Малыша - Мастер, был тоже маленьким, и они с резцом строгали сабли. Одна, даже, висит до сих пор на стенке - родители Мастера любили своего сына и сохранили её. Малыш подрос. Он уже забавно топал ножкой, но старый резец остерегался попадаться ему на глаза. Малыш был всё ещё маленький, и неосторожное движение руки с резцом могло ему, Малышу, нанести рану. Да и старому резцу эта ранняя дружба не принесла бы ничего хорошего. Он помнил, как его лезвие укоротили почти на четверть после встречи с одним слишком маленьким мастером, юный мастер тюкнул им по гвоздю. Старый резец, хоть и был сделан из хорошей стали, но не любил сталкиваться с металлическими предметами. Придёт время. Малыш ещё даже не пойдет в школу, как они станут неразлучными друзьями. Старый резец не только будет помогать ему строгать - да, да, именно помогать - так много и давно работал старый резец с деревом, что уже чувствовал материал. Он знал, где надо применить силу, а где легко, как играючи, пройти вдоль волокон, срезать с двух сторон сучок, если срезать с одной, то обязательно будет скол или задир. Резец знал, например, что, если резать сырое дерево, то работается легко, но зато, хоть оно сушится более равномерно в процессе работы, но может дать трещину. Если работа крупная, то это не страшно, можно вставить клин, даже колоритней будет и может работать на образ, а если работа тонкая и небольших размеров, то лучше с сухим, выдержанным - тяжелее, зато работа чище, и вообще, ещё много всяких премудростей. О некоторых старый резец уже рассказывал. О том, как хранить инструмент - помнишь чехлы и чехольчики - или, как подобрать материал для своей работы, чтобы он подчёркивал особенности и назначение изделия. Представь себе, что детскую колыбель сделали из бетона или тяжелых досок морёного дуба - очень ценного материала, а не липы или легких сосновых дощечек. Мама даже не смогла бы колыбельку качать. Правда. А вот для письменного стола: морёный дуб, клён - подошли бы. О других тайнах - впереди. А ещё была у старого резца страсть, главную страсть - увлечение - ты уже знаешь: строгать, резать, он любил путешествовать. Но это у него фамильное, его прадед - топор - с артелью вятских плотников, только в каких странах не побывал. Искусных мастеров с удовольствием нанимали на работу. Вершиной искусства плотников была русская изба. Без единого "гвоздя" собирали они её. Узоры, выполненные топором и украшавшие избу, радовали глаз. В то время ходили россказки, что, когда Колумб открыл Америку, он встретил там вятских плотников. Русских умельцев ценили и дома и за границей. Много историй слышал старый резец от своего прадеда-топора, да и сам резец много путешествовал, посмотрел на нынешних искусников и на работы старых мастеров. И обо всём этом будет рассказывать старый резец Малышу. Конец книги. Две тысячи четвёртый год.