Серебряная книга

ВРЕМЯ, НЕПОДКУПНОЕ ВРЕМЯ. СЕРЕБРЯНАЯ КНИГА. ОТ АВТОРА Читатель, не суди строго. Мне хотелось бы сказать словами Рокуэла Кента: "Это я, Господи", Но, право, я не уверен, правомерно ли это в отношении моего творчества. Автору присуще сомнение и неудовлетворенность собой. Ремидалв Ф. ГРАЖДАНСКОЕ. Но ты же Наг и СИР, мне говорят. А мне не то, что наплевать - колокола тревожат ночь и где-то сполохи горят. И краски на холсте кричат! И краски на холсте кричат! А мне не то, чтоб наплевать - неловко прямо и сказать, да и не так поймут. Найди себя. Всю ночь твердят колокола. И где-то сполохи горят. И краски на холсте кричат! И краски на холсте кричат! А мне не то, чтоб наплевать, но плачет на болоте выпь. Найди себя. Найди себя. И гаснут звезды. А мне не то, чтобы наплевать. В душе набат. И где-то сполохи горят. И краски на холсте кричат! И краски на холсте кричат! В душе набат. В тебе набат. Все ближе сполохи горят. 13.09.02. Вы! Верящие в мифы. В скабрезные мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Где не видно, не видно Человека. Только его тень. Только его тень. Вы! Верящие в мифы. В безумные мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Кричали! Кричали! Свобода! Газетными полосами, газетными полосами. Вы! Верящие в мифы. Гордые мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Что же случилось с вами? Словно ослепли все разом. Словно ослепли все разом. Вы! Верящие в мифы. Светлые мифы ВЕКА. Нашего с вами ВЕКА. Сбросьте слепящие шоры, пусть воссияет слово! Пусть воссияет слово! Июнь. 2003. *** Время, Угрюмый могильщик, Время. Свое помнишь ли ты беззаботное детство? Время - быстротекущее время. Что в этом мире нетленно? Время. Время - вечно младое время. Вот уже и белая старость. Время - богоподобное время. Сурово твое предназначенье, Время. Время - страшный судия, Время. Где справедливость? Время - неподкупное время. Смертному что остается? Надежда. 1992 г. ПОЭТ. Неутихающая, Саднящая Боль. Звонкая труба, зовущая в бой. Вопиющего в пустыне глас. Международный сигнал SOS - «Спасите наши души!» Поводырь влюбленных, лечащий врач, снимающий языком рифмы коросту - рифы заскорузлости. Таинство Любви, поющая флейта, навевающая сны детства. Ветер, наполняющий парус мечты. Все Это - Ты. *** Эй, Кто там? Впереди? Не видно ни зги. Кто вы? Товарищи или господа? Тишина. Смутные времена. Май 1991 г. СЫНОВЬЯМ. Пока ты маленький - нет на тебе вины за все грехи Земли. И чист цветок весны - зерно земной любви. Ты - соль земли. Но ты не знаешь это. И чувство горькое вины , за страх, за голод, нищету - еще не знаешь ты вины. За подлость, низость, ложь, обман - еще не знаешь ты вины. За пьянство дикое, разврат - еще не знаешь ты вины, за порожденье зла. Но вырастешь и ты. За все в ответе: за слезы, горе, боль - В ответе. За первую любовь - в ответе. За матерей, отцов - за все, что в жизни не сбылось, - в ответе. За все в ответе - на этой, на единственной планете. Тяжка ноша - но ты неси. Ее не сбросить и не переложить на чужие плечи. Возможно, ты - Предтеча. *** *** Вот молох - Бог другой. Атом - сожженные руки Кюри. Тень, распростертая на скале. *** Многолик, о сто глав - этот бог - Фантом. Трудно на него надеть узду. Как искоренить нужду? Дань ему. *** Крылья, как варвара иго. *** Ноосфера квадрига, возница юн. Вожжи выпали вдруг. Кони несут. Что впереди? Что впереди - КРУГ. *** В наш просвещенный век защиты нет от клана ХАМА. Искусство - словесный аналой, что лило на измученную душу целительный бальзам - забыто. В обиходе осталась только брань, и процветает ХАМ. Честь - тряпка, изношенная вещь на свалке. Облить ее словесной грязью - не преступление, и ничего не стоит. Шпага - в музее. И кровью не заплатит ХАМ за оскорбление. Закон суров к другим, а к ХАМУ - молчалив. А надо - чтоб кричал! Коль оскорбил - изволь, подлец - к барьеру! *** Слушайте, слушайте, слушайте! Следите за рекламой, смотрите! Высокое представление, грустная комедия, веселая трагедия и драма в том числе. Аукцион века! Идет с подмостков распродажа, с молотка. Вчерашние дивиденды - раз, два! Кто больше? Рубли не надо. В худшем случае - иены, марки, фунты. Доллары - лучше. *** *** Земля - планета камикадзе - летит в пространстве со смертоносным грузом. Где цель ее? На внеземном органе играют реквием. И цветомузыка ночного неба аккордами сверхновых предупреждает. Ты видел падающие звезды. Это - слезы. *** Что это? Топот в ночи, тревога, где-то, кого-то бьют и снова погоня. Плачет ребенок, взахлеб. и плач тот тревожит ночь. Кто успокоит его? Кто остановит тень, лезвие бритвы. Алые пятна, следы на улице тихой. Девчонка лежит в грязи. Разорвана юбка. Милый, где ты? Вокруг ублюдки… С пьяным хохотом, с "дурью" в крови - в очередь. Господи, спаси! Похоть и смерть в этот час пустятся в дикий пляс. Кто остановит их? Милый убит, не жди. Знал я людей таких, и знали вы. Кто с ножом, а кто с пулей в груди. Они спят - ты их не буди, не тревожь. Сейчас разговор не о них - о живых. Под улюлюканье, топот, свист. *** Что ж ты со мною делаешь Русская душа? Ночью звездной бессонница - маята. Режешь, глупая, памятью - без ножа. Что ж ты со мною делаешь Русская душа? Даже во сне в затылок смотрят сталью глаза. Эх! Не видать, видно, счастья. И не от добра – вновь пустить, что-то ли, с посвистом, красного петуха? - А, в топоры? Что ты, что ты, милый? Терпи... До поры. Что ж ты со мною делаешь Русская душа? Воля-то, воля русская. Тоска… *** О! Ярило – Свет! Желтый карлик, познав страсти пыл, жадно зачав жизнь, в красный окрасив цвет боли, протуберанцами, в крик корчась, одеялом туманов спеленал тайный плод. В колыбели ВЕКОВ пестовал. И венец той любви - плоть от плоти, живущий внутри Солнца, гордость твоя, Ярило - Свет - ЧЕЛОВЕК. Он от века, земной пыли, на заре ковал ОБРАЗ из меди, поклоняясь ТЕБЕ. Зависть черная - демон ночи крутнул свой рекламный ролик - цветные СНЫ. Разум смутил его. Щенок! Возомнил о себе черт-те что. ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА. Эпиграф. Опять в газетах пишут о войне... К. Симонов. И снилась мне война, последняя война. И пепел, что оставила она. Кругом хаос, и тишина. Сна. Вот это, наверно, была ось проспекта. А это - площадь. Бронзовая лошадь, безногим слитком, лежит у постамента. Это стена, что стон, расплавленные стекла, сгустки горя, застывшие в пустых глазницах окон. И в эпицентре стоят, горя, как свечи, оплавленные сталагмиты - стеллы, творений человеческих. Стоят как крик, застрявший в глотке КРИК. *** Бюрократ, как говорится, рак общества. Сатирою-сестрицей распятый на всех крестах и перекрестках, в стихах и прозе, стократ. Его еще Владимир Маяковский - гвоздил. А он всё процветал, и жил, и жив. Не из таковских! Хоть так, хоть с таком - ешь. О...! Его ты, голыми руками, не возьмешь, и в рукавицах - то ж. Бессильно слово здесь. Его б дубиною закона, клин клином… Ты! Бюрократ! Под суд тебя! Вот и статья! Своею волокитой - государству - нанес урон - на миллион! Лет пять отсидки - вот так-то, квиты. *** РОССИЙСКИЕ ПОЛЯ. Российские поля: первой и второй, Мировой. Вы раны свои залечили? Вы помните, вы не забыли? Горе – горькое, кровью России, просторы ваши омыли. А вам твердят: Русское зло. Уж сколько лет прошло! Всё быльем зарасти должно. Ну - и что? Всё еще солнце весны обнажает стальные скелеты. Склепы ржавых снарядов – следы, давно минувшей войны. В недобрый час. Они - не забудут про вас. *** Туманны тени, образы нечетки, порождение больной души. Тревожит сон. Услужливая память. Ворошит прошлое. И вновь - густой туман. Провал. Болван! Как выстрел! Ноет в затылке. *** Капли крови, чьи-то слезы. Слиток золота - в ладони. Совесть – жажда мимолетна. Можно утолить. Поцелуй - ИУДЫ. Мускулы – ноги. Челюсти – лязг. Белые зубы, ясный взгляд. Гвозди вбивать. Слуги! Кто-то - распят! Капли крови, капли крови. Вбитые в ладони гвозди. Совесть – жажда мимолетна. Можно утолить. Золота цвет, кровавый закат, звон золотых монет. ФАКЕЛ. КОСТЕР. КРЕСТ. Ночь. Капли крови, капли крови. Вбитые в ладони гвозди. Совесть - жажда мимолетна. Можно утолить. В холёной руке - пистолет, фары слепящий свет, шорох хрустящих банкнот, Голгофа - двухтысячный год. Кого же РАСПНУТ? Миллионы! Капли крови, капли крови. *** Сухие глаза смотрят в ночь, нет сил говорить стихом. Плетка чувств, хлещет больно. Нервы - в крови. Вчера смотрел - пленку - хронику. Беспризорные дети. Нищие старики, в отбросах, ищут для себя пищу. Сухие глаза - смотрят в ночь. Сон - бежит. Плетка чувств - хлещет больно. Нервы - в крови. Сухие глаза - смотрят в ночь. *** *** Россия, русский, Россиянин: зеленый, белый, красный. И розовою пеной захлебнулся перекошённый рот. Уж очень крепко затянулась – петля. Взахлёст! А серый – ждал. Он выжидал - чья возьмет? Он выжил - серый род. И стал - краснее красных. А красных били, влёт. В расход! *** *** Дал музыкант - бал - чувственный шквал. Лебедь пропел: нет! Ад? Да не всё - невпопад, да не всё - на наш лад. Лада, ладушки, лады, уходили корабли. Розовые корабли - уходили в ночь, уходили прочь. Налетели тут метели, закружили, завертели все земные карусели. Белые листы - уносили прочь. Уносили в ночь. Уносили кони, крылатые пони, кони-мечты - в заколдованные сны. Лада, ладушки, лады, уходили корабли. Розовые корабли - уходили - в ночь, уходили - прочь. Золотые апельсины - подавали, подносили, никого не обносили. Ешьте досыта, пейте допьяна. Да много ль надо? Кому - что дано. На рупь, на полушку, на донышко в кружку. Разошелся соловей, ветер вей. Ты лети, лети прочь. Ты лети, лети в ночь. Песню - за горло взять, песенки лад сорвать. Ядреное слово сквозь сито - слово - словом пробито. Навылет. Лада, ладушки, лады, уходили корабли. Розовые корабли - уходили в ночь. Уходили кони, крылатые пони. Кони моей мечты, светлые миражи. Уходили в ночь, уходили в ночь. *** Земля! На мгновение останови свой бег в бесконечности. Человек хочет смерти в безумье своем. *** *** XX век. Гагарин. Космос. И с тех высот Земля, ох, как мала, родная. И нет у нас иного Рая. Она - наш ДОМ. И в нем должны жить мирно. Цвести сады, а не гигантские ГРИБЫ. *** *** Стоит на поле Куликовом гранит. Там колокол космический бронзит. Бородино, тысячелетие России - только миг. И ты уже готов забыть? Прости. А старый полковой трубач играет песнь скорби. Чу! Слышишь? По спине мороза коробь, то - Обожженная трава-ковыль шуршит под легкой поступью тех, кто уже не вернется. Пронзительная нота, вдруг, свернется в тугу спираль и бьется у виска осколком, скользом. Предательски дрожит рука, мужская памяти слеза, скупа. Скорей вина налей или она сожжет тебя. Полуденный мистраль, ветер чужих полей, пытается сорвать плащ-пламя с плеч, тревожа меди монумент. Как он посмел? Не трожь его! Живым - всегда больней. *** *** Ах! Девушки. Для них - ну что ж - на то и жизнь - любовь и розу, белую березу поют поэты-соловьи. У нас другая тема. Ты видел, как на гребне волн играет пена. *** САД Гений сад оставил. Сад цвел багряно-красными цветами. Терпкие и сладкие плоды свободы сводили рот. Наследники: - Конечно, сад хорош, - решили, - Но, кое-что, здесь нужно изменить. Ретивые сезонники взялись рубить. Лучшие деревья головы сложили. Сад стал беднее, сад хирел. То недород, то огород. А тут еще и град… наград всё выбил. Старые посадки заменили. И новая поросль прорастет, окрепнет, всё лучшее возьмет. Так должно быть. Но только! Как уберечь от копоти времен свет лучезарный Коммунизма? От скороспелки кисло-сладкой плод вызреть должен. Сад цветет и плодоносит, когда садовник добрый у него. Январь 1988 г. *** Как слаб ты, человек: хребет твой перешибить можно камчой - как зверю. И как силен - в бессилии своем. Комочек почерневшей боли, но дух борьбы высокой не сломлён и ты плюешь в лицо последним сгустком крови. Но выжжен ВЕРЫ стержень и человек повержен. Червь земной, извиваясь в своей грязи, и ослеплен, лобзаешь след чужой в звериной жадности. Ты - ЧЕЛОВЕК! Разрушь и глиняных божков, и идолов сожги, но сохрани мечту. Не верь, что нет оков. Найдутся для тебя и плеть и господин, и бог. *** *** Очередь! Очередь! Очередь! Закончилась вакханалия дефицита. Вон - повесили бумажку – закрыто. Ждите конца дня. Вон - представительная спина, обтянутая в шевиот, слышится смачный плевок. Она - волшебник и маг. Кто ж он - распределитель земных благ? На пустой и грязной улице лавок, в окружении злобных шавок лежит, оплеванный, АКЦИЙ ПАКЕТ. Вон - малый семи лет стоит в очереди. - Кто впереди? Что декларации? - Пустой звон. Очередь, по складам, читает закон на стене. Обслуживаются - вне. Я верю - придет тот день - исчезнет серая тень. Читая нашей истории книжку, будет кричать мальчишка в яркую солнечную звень: Здравствуй, долгожданный день! *** *** Что ж Вы, товарищи, делаете? Куда же, родные, идем? Шли мы дорогой неторенной к плечу плечо. Что ж Вы, товарищи, делаете? Или не Вы, не Мы ночью вьюжной у Зимнего жгли костры? Что ж Вы, товарищи, делаете? Или не Вы, не Мы в тьму ощерясь штыками сожгли мосты? - Шли мы дорогой нелегкою к плечу плечо. Да, конечно, вихри революционных ветров нас коснулись легендами прадедов и отцов. Не ходили мы степями с шашками наголо, и бои сорок первого для нас - не тревожный сон. Пусть это так, и все же, до чего ж души наши схожи. Помню, как пацаном клялся в любви и верности Вместе со Спартаком. Вместе ушли на Везувий, вместе против Красса бились. Нас тогда разбили - сколько слез пролилось. Шли мы дорогой нелегкою к плечу плечо. "Овода", Войнич, за ночь - взахлеб. Как я хотел быть похожим на него! Помню - я старался и хромать как он. Рыцари революции! Комиссары всех времен! Глубокое уважение Вам и поклон. Жизнью своей и смертью Вы учите нас драться за будущее И свой КЛАСС. Шли вы дорогой нелегкою, к плечу плечо. Вы ханжами не были говорили то, что и делали. Вместе, и за Россию гибли в боях и застенках, и за Советскую власть. Ох, и досталось Вам - всласть. *** *** Нет! Прометей Нам страстно лгут, распят неправду говорят, на скале. кричат повсюду. Сократ «Распалась связь времен» - по приговору И вы - лишь рудимент. суда выпил Нет! цикуту (яд). Вам не нужен граней постамент Спартак и меди звон. распят Ушли в небытие жрецы на кресте. и фараоны. Кампанеллу - Живые боги - сажали на кол. Вы! Иван Прометеи - Болотников - с нами! четвертован. И вам я песнь свою пою. Коммунары - Комиссары расстреляны всех ВРЕМЕН. у стены - Ох, и досталось вам - (без суда) всласть. Вот связь. *** СТАРУХА Целый год её преследовали cонмища болезней, два инсульта подряд, реанимация, инфаркт. И - как последняя черта - рак. Друзья и родственники знали, да и врачи сказали: Ей уж не подняться. Но может статься - дотянет до весны. Она еще не знала, что это – все. Ее ориентировали - язва. Всем говорила: Язву лечат, не отнимай последнюю надежду. Старуха умерла. На чистой простыне лежала. Проза? Наверно - проза. Доступную историю читала. К ней приходили, спрашивали, как здоровье? За окном стояли зимне-голые деревья, грязная дорога; вдоль нее обшарпанные здания смотрели слепыми стеклами. Безрадостный пейзаж. Болезненно-простынна белизна подчеркивала взгляд направленный куда-то в пустоту. Нет - в глубину. А в нем застыл вопрос, и, в замешательстве, по коже пробежит мороз. Вдруг - откровенный разговор? Придется лгать- но то - святая ложь. 2 Ветры, ветры! Ошалелые ветры Свободы. Что им какие-то шаткие своды, законы? Разбросали по всей России и дальше чубы золотые, шальные. Закрутили, замотали девчонок в украинских и русских юбчонках - и умчали… Степи встречали цветом дурман крови. Сколько ее по капле, кривыми ножами? Вон она - в маке, диком цветке. Над маком - каменны идолы - Бабы. С ликом - туманом. Когда отряд красноармейцев, до вечера, ушел, схватили двух сестер. Одна сумела вырваться, бежала и кричала: Шура – а – а! Старшая сестра, (их было три сестры) с револьвером в руках, открыв пальбу… На помощь! Банда скрылась. Растерзанную, но жизнь ещё теплилась, Принесли и выходили. Читатель! Ты не раз смотрел, как мнет тяжелый вал катка асфальт. Так мяли судьбы - безжалостно, бездушно. В шестнадцать лет в неё влюбился красный "лейтенант". Что ж пенять? В семнадцать - репрессировали мужа. Это сейчас так говорят. Тогда звучало иначе - он враг. В семье разлад. Где было юности понять, что нивелировали души? Потом его восстановили, реабилитировали. Странное название, Как будто можно смыть плевок. Погиб на фронте - в званьи. Пять лет и бед – побед, и радости и боли. Но, почему-то, гибли лучшие. Другие в срой вставали. В далеком, сорок третьем - стала коммунисткой. Не просто так, не ради. Считала - долг. Сержант. Награда - орден - ее искала, уже потом. А тогда - после войны - медали две, да вещмешок пустой, свой. Вот весь трофей. А было что - вагоны привозили. Поверь. Ну - вот и мир. И - слава богу солдатка говорила. Не потому, что поклонялась богу - она, конечно, атеистка, но так уж говорится на Руси. Ночами все не спится, слегка вздремнет и снова снится - война. Кого любила – проводила. А после боя – схоронила. Сама. Военная жена, Ну что ж? Они еще живыми были - не нам судить их. Они другими категориями жили, любили. Там смерть соединяла, Разводила. Но вот - победная весна. Теперь - мы заживем! Отстроим заново дома (ну, дайте только срок) мосты и города. Распашем мертвые поля - заколосится рожь - так мы мечтали. Врагу преподнесли урок - не для войны мы рождены, Но, лучше, нас не трожь! Себя так утверждали. Так оно и было. Потом, как будто, ценности сменились. "Догнать и перегнать!" В погоне (пресловутый вал) и не заметили, как Запад обскакал верст на сто нас. "Догнать и перегнать!" - вот тот девиз. Под импортного джаза визг «Русскую» и русское, исконное глушили... Портки - что там портки? Чуть государство не пропили. Ты бард и рифмоплет. И с искусом, правду режешь в глаза. Тебя читает, любит твой народ, и – только - где и как он достает? Но ты не нужен - где властвует официоз. И не пропустим! Вот был у нас, вчерась приятель – писатель: коньячок-с, чок-с, да чок-с. Его начнут печатать - ляпать. А что читатель? Глядишь - и снова: коньячок, чок да чок. А ты - изобретатель. Пока пробьешься сквозь рогатки. Ну - надо же, какой упорный! Уже и сед, и с бородой - а все еще и пробивает, и долбит. Звездная болезнь, шкурный интерес? Ну, право же, смешно. Он - за усердие свое - получит не гонорар, а слезы. Заявок пять еще в портфеле - он так отдаст - для Родины не жаль. Лишь бы внедрили. Не спорю, конечно, есть другие - что за копейку... Ну ладно. Об этом мы не будем... А почему не будем - надо! И - за копейку - шкуру, себя продаст. Свидетелями были. 3 Жажда звезд. Каким же ветром занесло сей пошлый вкус? Старуха наша - офонарела - враз. Сама, почти, на ладан - ей орден даден. Уже, почти что, маршал - и щелкнуло реле. Костлявою рукою - за горло. Ну что за жизнь пошла? Все говорят - раньше молчали. И это им - не то, и то - не се. Все знать, что черным было. И почему, и отчего? Ах, это - тоска - змея по уходящей власти! Ну что за напасти! И где былой регламент, грозный окрик? А ну-ка, сядь - знай свое место! Еще чуть-чуть бы этой самой... Вот были б страсти... Старуха умирала долго. Целый век ее преследовали сонмища болезней. Все старое умрет. За зимней стужей весна грядет. А наше время - наше время! *** Лирика. *** Ты - богиня! Помню смутно… Прах. Белая пустыня, Предвосхищения - Мираж. И черный, молчаливый Страж. И страх. Помню смутно горечь губ. Я, невозможное, просил, неведомых богов молил. Но я был груб. Помню смутно сухость глаз. Ты молчала, - я молился. Настал час - уносил тебя на крыльях черных страж. Помню смутно жгучесть скупых слез. Ты пришла и все затмила. Ты - земная, ты - богиня, Первая любовь. *** *** Прости! Я помню все. И наши разговоры, и поцелуй у вишен, и горькое вино высотной крыши, и крепкий кофе в твоем саду, и терпкий мед твоей души - он голову кружил. Прости! Я помню все. В моей же - уже тогда цвели - по прихоти судьбы и ядовитые цветы, честолюбивые цветы, явленья жестких строк. Прости! Что был несмел. Прости! За чудные видения весны. Прости! Я помню все. 14 февраля 2002 г. *** ПЕСНЬ ЖЕНЩИНЫ. Милый, уйми свое сердце - любовь не простое действо. Аккорды мятежной души не рви, сохрани, сохрани. А утро прейдет и окликнет. Милый зовет… Роза от холода никнет - солнце взойдет и согреет. Щечки ее заалеют, высушит слезы - росу. Солнце взойдет и и согреет. Милый идет… НАДЕ Ты амфора, ты сладостный сосуд с напитком терпким и соленым - вином любви. Надеясь, жду тебя. Меня тревожит чувство Неразделенной, неземной Вины. И грезится во сне и наяву, что ты придешь И в океане чувственной любви меня сожжешь. И опрокинешь сладостный сосуд, и губы оросишь и грудь, и жажду жгучую Надеждой утолишь. *** Милые, милые, все мы - ранимые, сердце, как загнанный зверь. Кто нам откроет доверия дверь? В памяти, в памяти - хмель, хмель. Сплетенных рук. Не разорвать тот круг. Милые, милые, все мы - ранимые. Ревность- погонщика кнут, не он любви друг. *** Н.С. Пятковой КАТАКЛИЗМЫ Ночь. Мы с тобой - на берегу. На берегу сапфирового Мира. Вокруг вздымает волны Океан, волнуется, и брызгами бросает жемчуга к твоим ногам, к твоим ногам, и на тебя. О, нет - я не ревную, а сводня - древняя, ущербная Луна - тот жемчуг на тебе зажгла. И Океан, и я, в немом восторге - застыли. И ты, проказница неверная моя, ты жемчугом плеснула, играя, на меня. И я - сгорел дотла. *** Завистница природы, в обсидиановом, ночном, просторе - пылает Южный крест. Под звездной брильянтовой Короной, под барабан, под грохот, ритмику там-там, из грубой, первозданной плоти, вздымая, разрывая воды, восстал, танцуя, как канкан, Вулкан. Вот-вот - извергает лаву. Твои мерцающие взоры зарницами какими-то блистали. В туманной дали - пьяные коралловые розы - замкнули круг. И глотку обжигал горячий, терпкий, внезапно налетевший шквал. Атолл дрожал, а Океан, ревнивый Океан, в сиянии, в величье грозном, в бессильной ярости и в гневе полубога, цунами молча гнал, штурмуя риф и лоно девственной лагуны. *** Золотая осень- рыжая лисица - словно колесница по судьбе моей. Вихрем закружила - год заворожила - оглянулся - вижу - зимушка-зима. Облетели краски - детские раскраски - с милого лица. *** *** Последняя любовь - твой сын. А он тебя ревнует, тоскует, мучается, тужит - когда с ним нет тебя. Последняя любовь - и жизнь твоя и боль. Ленивою истомою томясь, то плача, то смеясь, то, страстно сжав в объятиях, целуешь, то гонишь от себя, то вновь призывно ждешь. Вину просишь простить, и хочешь искупить свой грех. То, в беспричинной ярости, себя казня, бросаешь на одиночество. В своей постельке, сжавшись калачиком, он спит тревожным сном. Последняя твоя любовь и жизнь твоя, и боль. Твой звездный принц - твой малолетний сын… *** *** О… Женщины - таинства парад. Что на сердце у вас? И кто поймет? Одному- и молодость, и клятвы, знаки - все ему. И влажными глазами смотрит, от удовольствия аж носик вздернут, и шаловливый язычок, касаясь губ своих, дразнит, и, играя, манит. Людьми разделены два полюса - она и я. Ты - счастлива с ним. Отчего ж, в толпе, тревожно, ищешь ты мой взгляд и смотришь прямо мне в глаза? Оглядывается ОН - и видит рожу, обросшую седою бородою. О… Женщины. *** БЫЛО. (Подражание.) Голубые ночи, чёрные глаза. Вы меня любили, я вас - иногда. Обнимал вас страстно, жарко целовал и в любви угаре ночек не считал. И за эти ночи, с лунным серебром, молодость промчалась вороным конем. Я охрип, кричу ей – погоди! А она, в лицо мне - желтые листы. Листики резные - очень вы красивые. Были вы - зеленые, стали - золотые. *** Ах, кукушка, кукушка! Правду говорят или нет? Открой мне, кукушка, свой коронный секрет. Нагадай мне, седая бродяжка, долгий путь. Ах, лесная плутовка! Правду говорят или нет? Из чащи густой слышу плач в ответ. И короток он и тернист. Что ж ты, ведьма-цыганка, напророчила мне? Догорает цигарка где-то там, в вышине. Не играй ты, шарманка - жизнь чужая в окне. Грусть-тоска грубо стиснула грудь. Мне бы - песню сложить, мне - вино бы допить, мне бы - бабу свою долюбить. *** СЫНУ ВОВКЕ. Ах, это лето! Знойное лето, солнце и горы, я - не могу. Ну что мне делать? Асфальта - раны, асфальта – драмы, коленки сбиты - я - не реву. Девчонка Даша, не рифма - каша. Даша - москвичка с тонкой косичкой. За эти раны, за эти драмы Вовке готова - дать эскимо. Алма-Ата, 02 апреля 1993 г *** Всю ночь ужасный ураган терзал холмы и лоно каменной пустыни. И дикая краса – Бетпак-Дала, иссушенная солнцем, зноем, от жажды вековечной изнывая, испуганно – покорно лежала, Лишь вздрагивала - иногда. Ураган, в порывах страсти, бешеной, стонал. И, жадно, поцелуй срывал с нагого тела. *** *** О! Дай мне заглянуть в твои раскосые глаза. О, этот гибкий стан, щека твоя и губы горят, как лал. И палит, жжет меня - и губит степной дурман. Смешалась кровь в бокале неземной работы из тонкого стекла. Глаз ненавистью истекал. Младая кобылица взбрыкнула. Грива волос, как ночи синева, переплелась с глазами голубыми. Разбилось хрупкое стекло - и боль пронзила тело. Кровь пролилась росою на, не успевшую остыть от битвы, землю. Мести сверкнул кинжал, ударил сбоку. Смешалась кровь - и появилась ты. Через века, Сосуд восточной меди, полный пьянящего вина. Дай погубить. в твоем зрачке кристаллик льда и отраженье звезд, наверно - той далекой ночи. Над нами - знаки Зодиака, полночь. *** *** Имя твоё - нектар, влага губ, и кровь твоя - кипит-горит. И юный бог любви трубит - он нежен и не груб. И тайна жжёт - твой дар, твоя беда - седьмого дня, неверная, ты появилась - седьмого дня. И - мистика халдейских чисел, счастливая, печаль. О! Лики дивные струятся предо мной, как тени сквозь костёр, и тают, словно воск, в моих руках. Ах… И шёлк твоих волос, и пляски древние - твоих сестёр времён разрушат лоск. *** *** Я - русский. Внятен мне язык домбры, гортанно-горькие напевы старины. Я чувствую родство - и мне волнует кровь и локон девы Севера и, черный, – юга шелк. Не плачь пока, домбра - постой. Эй, дайте мне коня! Кыз, я догоню тебя, и с алых губ твоих сорву, на всем скаку, твою щемящую тоску. Увы, дружок - другие времена. «Две азиатки…» - вот реалий дня - «…Очень дорого!!» А конь – мечта и степняка. Плачь, плачь, домбра. 10.03.03. *** *** Кокетливый цветок, мерцающий экран, эфира ткань, какого-то флюида ток. Нет - речь моя скудна, как точка электронного луча. Всё ажется, не так, слова все - невпопад и я - не в силах передать весь ореол и аромат лучистого цветка. Мне хочется его сорвать, в ладони взять. И будет он цвести всей славе вопреки сиюминутного ТВ. В веках! И украшать мой стих. 18.02.2003. *** *** Пугливая серна прячется в зарослях. Вот и охотник пришел. С виду - он кажется страшен. Приручишь ты скоро его. *** *** Мастер упорно работал, из глины точил на кругу крутобедрую, тонкую вазу. Боги Эллады его вдохновляли. Ты подошла - разбил он горшок. *** *** Горное озеро в раме – дикой, цветущей Сакуры - путник увидел, жаждущий влаги. В черных глазах твоих он утонет. *** *** Персик, воспетый поэтом, с нефритовой кроной. Шмель прилетел - напиться нектара. *** Братство. Это сложное братство буровиков-поисковиков, отличающееся своей "запорожской вольницей", и было замечено - в основном в него попадают закрученные круговертью и выброшенные мощной струей в "поле", как бы потерпевшие крушение, запутавшиеся в сложных отношениях и перипетиях жизни. Поле лечит всех. Шел третий месяц нашей колесной жизни. Первые два - сплошное невезение. Поглощения, аварии, обрывы бурового вала преследовали нас. В сезон этого года и солнце, было, кажется, беспощадней, чем в прошлом году. Жара изнуряла. Малейшая некорректность могла быть поводом для ссоры взвинченных людей. Солнце действительно жгло немилосердно. От него доставалось всем - и без того чахлая тень от скудной растительности таяла в мареве. На этой точке не собирались долго стоять, но получилось иначе. Мы поняли это тогда, когда в спасительной тени нашей самоходки, под передними колесами, какая-то пичуга устроила свою кладку. Непонятым пока наукой чутьем она была уверена, что эта машина будет стоять нужное ей время. Так оно и получилось - нас вначале преследовали неудачи. Потом все изменилось. Заметили её не сразу. Да и какое дело задерганному неполадками, огрубевшему от тяжелой работы, до пичуги, у него план, ему метры нужны, он деньгу зашибает. А когда заметили - удивительное дело, сразу даже и не поймешь, где это прячется в заскорузлой, обветренной, высушенной солнцем и невзгодами душе человеческой, - сделали все возможное, чтобы птаху меньше тревожить. Водовозы, снабжавшие буровую водой и раствором, подъезжая с другой стороны, чтобы шум движущейся машины не спугнул ее, спрашивали: "Сидит?" И, наверное, не так уж это и странно, наледь натянутости в отношениях, свойственной при всяких неурядицах, в отряде исчезла. Безобидные, слегка грубоватые шутки - завели хозяйство, скоро на базар - вызывали ответную улыбку. Но вот появились пушистые комочки. Они с веселым писком рассыпались по буровой площадке, нисколько не боясь людей. Вы бы видели, как эти степные волки, здоровенные парни, носились во время подъема бурового вала, перепрыгивая, выделывая пируэты и па, как заправские балеруны, чтобы ненароком не наступить, не зашибить своих беспокойных питомцев, забыв о своих "болячках". Да. Поле лечит. БЕТПАК – ДАЛА. Весна в пустыне выплескивает буйство красок, поражает своей краткостью. Она торопится озарить своей животворящей силой. Бурно поднимается густой нежно-зеленый ковер с алыми пятнами тюльпанов. Идет сайга. Появляются во множестве черепахи, кое-где видно дрофу. Степные куропатки - бульдуруки - купаются в лучах весеннего, ласкового солнца, дарящего жизнь. Скоро оно начнет беспощадно палить, сжигая изумрудно-травяной покров, гоня сайгу в поисках корма дальше на север: все живое прячется, и только люди останутся работать, даже когда к раскаленному на солнцепеке металлу невозможно будет прикоснуться руками... Пейзаж изменится. Громадные блюдца зеркально-ровных, в трещинах такыров, да россыпи коричнево-черных, покрытых пустынным загаром, как лаком, камней, - излучают жар. Только пыльные заросли баялыча, словно карликовые деревца, нарисованные кисточкой японского художника, видны повсюду. В то лето наш небольшой отряд работал на картировке. Буровая, как гонимые ветром, сплетенные из каких-то немыслимых кружев, степные шары, издавна называемые перекати-поле, быстро передвигалась по пустыне с точки на точку. Вечер. Душно. Мы возвращаемся с работы. Поднятая машиной пыль долго не оседает. Сквозь нее просматривается огромный зловеще-красный диск, висящий низко над горизонтом и создающий нереальную фантастическую иллюзию. Казалось, время остановилось. И только, когда наступает глубокая, мягко обволакивающая бархатом ночь, и ты заглядываешься в бездонное ночное небо, - просыпается чувство единения с природой. Иссушенная за день зноем пустыня оживает взрывающимся стрекотом кузнечиков, потрескиванием остывающих камней, шорохами. Сама земля, как живое существо, ласково касается ног твоих. Не спится. ЧАС НОЧИ. Ночь. Небольшое светлое пятно рабочей площадки тонет во тьме. Огни буровой вышки, работая от генератора, мерцают как звезды. Натужно взревел дизель. Ярко вспыхнул свет. Ночь испуганно шарахнулась в степь. Мокрый буровой вал, медленно появляясь, тускло поблескивает. Подъем идет долго - скважина глубокая: но вот и колонковая, освобожденная от породы, снова уходит вглубь земли. Промытый водой, керн ровными цилиндриками ложится в специальный ящик. Сейчас, в ночи влажный, еще не успевший высохнуть, сверкая в электрическом свете, он манит и завораживает, как сокровища-самоцветы, а завтра, когда приедут геологи, будет лежать серыми, покрытыми бентонитовой глиной камнями, ничем не напоминая ночную сказку. Час ночи. Созвездие Лебедя двумя своими широкими крылами упирается в горизонт. Чай, удивительно вкусно пахнувший дымом костра, напоминает, мы уже голодны. Садимся. Удобно устраиваемся. Маленький живой комочек появляется неожиданно. На пропахшие ветром и пропитанные глинистым раствором робы он не обращает внимания, деловито бегает и даже взбирается на наши ноги-холмы, смешно подергивая носиком, принюхиваясь к доносившимся запахам. Поблескивая глазами-бусинками, доверчиво приближается к протянутым рукам. Нехитрый наш стол: консервы, хлеб, банка сгущенного молока - не привлекает хомячка. Подталкиваемые кусочки пищи после тщательного обнюхивания-обследования он оставлял в покое. После ароматного горячего чая, разомлевшие и уставшие, отдыхаем, задумчиво следя за неприхотливыми действиями хозяина. В голове проносятся мысли-кометы, то ярко вспыхивают, и тут же гаснут, то, как причудливо танцующие тени, появляются вновь. Огромный купол ночного неба, с щедро разбросанными алмазными россыпями, накрыл степь. В центре мерный рокот, огни буровой и этот маленький хомячок, без страха доверившийся человеку. Природа приоткрыла нам одну из своих тайн. Мы - частица ее. Костер погас. Очарование ночи прошло. Утром нас ждала работа. ВЕРКА. Так мы стали звать черную, как ночь, суку, с громадными лапами и веселыми глазами, невозможно было не полюбить. Почти еще щенок, она уже обещала быть довольно крупной собакой, неизвестно какой породы, вносила оживление в довольно скудный пустынный пейзаж и долгий рабочий день. Буровики-поисковики вообще народ бродячий, с весны ранней на колесах, и до глубоких заморозков кочуют. Трудно его обвинить в привязанности к чему-либо. Работа у нас тяжелая, быт суров, не располагающий к сентиментальности. Но вот появилась на буровой собака, забот прибавилось, а люди стали веселей, мягче. Весь отряд узнал о ее существовании, и каждый старался что-нибудь ей передать вкусненькое на его взгляд. Откуда она взялась, непонятно - на сто километров вокруг не было никакого жилья. Злые люди жестоко избили ее. Напряженный ритм работы, отдаленность от цивильных мест или все вместе, кто его знает, но мы не смогли ее спасти. За короткое время она свыклась с грохотом железа на площадке, с шумом дизеля и бурового станка. Общение с нами доставляло ей удовольствие, нам тоже. Суматоха переезда волновала Верку. Она вертелась под ногами, вставала на задние лапы, заглядывала в лицо, как бы прося, чтобы ее не оставили, не бросили, взяли с собой. Кто-нибудь из нас брал ее на руки и относил в кабину, там она успокаивалась. Через некоторое время она уже самостоятельно забиралась на сидение, стоило только открыть дверцу, вольно располагалась, выглядывала в окно, спокойно ждала переезда. Никто из нас не слышал, чтобы она подавала голос, только беззвучно раскрывала пасть. Мы думали, что это следствие побоев и возмущались жестокостью. Неумение вылечить собаку обошлось нам дорого. Рана над глазом, несмотря на наши усилия, вся аптечка ушла на ее лечение, начала гноиться. Такие живые глаза Верки погрустнели. Самостоятельное лечение ни к чему не приводило. Стояло пекло. Пахло пылью. Верка расцарапала незаживающую рану о камни и сухие комья земли. Глазное яблоко обнажилось, веки исчезли. Видно, действенную помощь ей мог оказать только ветеринар. Страдание собаки больше невозможно было переносить. Ее застрелили. Зарыли вдали от дорог. Молча, не глядя друг на друга, сели в машину и уехали на очередную точку. БОГУТЫ. Горный массив на юго-востоке Казахстана, с серпантинами бог-весть как проложенных дорог, с разбросанными, прилепленными, как ласточкино гнездо, заброшенными входами в штольни, по восходящей поднимающимися в хаотично разбросанных скалах. Говорили, что в годы войны здесь добывали руду, важное сырье для брони. С тех времен остались отвалы, приманка для заезжих любителей коллекций, уже не раз перебранные ими в надежде найти вольфрамит, флюорит или хотя бы красивый с четкими гранями желтоватого цвета пирит, - и поселок, пристанище геологов, буровиков и оставшихся жителей. Попали мы в эти края уже глубокой осенью. На ночь наши самоходные буровые встали на точки в высокогорном ущелье. Холодный ветер, как в какой-то аэродинамической трубе, продувал его. Спасения не было ни в кабине, ни возле печки-ракеты, обыкновенной обсадной трубы, заваренной с одного конца, и с прорезью-щелью, сделанной с таким расчетом, чтобы в образовавшемся внизу стакане помещалось не более консервной банки солярки, и поджигали. Длинным своим стволом она была направлена в небо. Создававшаяся тяга раскаляла стальную трубу докрасна, но в эту ночь она нас не согревала. Потом погода установилась, и мы проработали почти до Нового года. Объявили банный день. Мы торопились смыть с себя следы недельной тяжелой работы и поехали не той дорогой, обычной, безопасной, но и более длинной, а короткой. Ездили по ней не так уж часто, особенно на ночь. Шла она вдоль гряды гор, неожиданно в них открывался проход, - а в темноте можно было, не заметив, проскочить. Плоский валун, наполовину вросший в дорогу, служил как бы трамплином. Машина выпрыгивала и уходила в гору. Дальше дорога почти отвесно поднималась все выше и выше и на самой высокой точке перевала обрывалась, круто уходя в сторону, впереди была пропасть. Внизу были видны полукольца дороги, по которым мы должны проехать, а ниже - старый рудник, и еще ниже - игрушечные домики поселка. И вот, когда мы начали спускаться по этой дороге-змее, густой туман стал закрывать ее от нас. Неожиданно стала вылетать первая скорость, не будешь же, как на автостраде, лететь по горной дороге, мы ползли в этой молочной мгле, свалившейся на нас, еле пробиваемой фарами, карябая бортом скалы, судорожно вцепившись, один в рулевое колесо, другой в рычаг скоростей. Стало темнеть. Каждый раз, когда сквозь рваные прорехи этой напасти, видели внизу огни, в груди что-то сжималось и медленно отпускало, как только чувствовали бортом противоположные от пропасти скалы. Наконец, мы спустились в долину, и туман рассеялся. Ребята в кузове взорвались какой-то нервозной веселостью, впереди ярко засияли огнями дома поселка. Вскоре мы были в нем, а меня в этот вечер ждало еще одно приключение. Возбужденный, захватив смену чистого белья, мочалку и мыло, я помчался в баню. Надо сказать, что возле каждого дома была баня на свой вкус. Каменка была жарко натоплена. В тусклом свете от горящих поленьев в печке я с наслаждением смыл липкость передряги. Чистый, я отдыхал на лавке, время от времени плеснув ковшом воды на раскаленные камни. Пар приятно обжигал. Мое появление с сияющим от удовольствия лицом было встречено несколько странно, недоумение мое таким приемом вызвало очередной приступ смеха. Надо мной сжалились и подали зеркало. О, дьявол. Трещина в дымоходе. Поднятая паром сажа разукрасила меня, почище, наверное, чем индейцы раскрашивают себя, вступая на тропу войны. На старых отвалах и штольнях мы все-таки побывали. Моему товарищу повезло. Он нашел великолепный кристалл пирита величиной с земляной орех. Я выпросил его, и теперь он лежит на полке вместе с другими образцами, собранными в скитаниях. Иногда, рассыпая мелкий бисер скудных познаний в минералогии, я с удовольствием показываю свое сокровище. СТРАНА СВЕТОФОРИЯ. Скажи - ты был, когда-нибудь, в чудесной маленькой стране, где все - как наяву? Вон - мальчик с девочкой идет. А им навстречу - шар плывет с улыбкой до ушей. По улицам снуют автомобильчики - зеленые, живые крокодильчики. Красные, синие, желтые автобусы бегают бойкие. А «Тойоты» ,как койоты - рыскают, как на охоте. Нарядные и стройные принцессы блистают в этом мире - ЗИСы, Линкольны, Мерседесы. В цвет асфальта фрак одеты - вальяжно заплатами сверкают тротуары. По ним гуляют важно петухи-улары. Там дальше - мамы-дамы, дети, зайцы и гиппопотамы и другие разные зверюшки: белки рыжие и розовые хрюшки - в общем - все любимые игрушки. Везде - порядок нужен строгий. Сидит зелено-желто-красный светофорик. Чтобы не было беды-катастрофы - на дорогах действуют правила строгие. В желтый цвет одетый светофорик - замер, в ожиданьи, перекресток. В красный цвет одет - дороги нет. Не нарушай уж, лучше, строгий сей запрет. Нарушив - чет не чет - а попадешь в беду - себе дороже и семье. Чур-чур меня, тьфу-тьфу. Я думаю, в приметы ты не веришь. А зеленый говорит о том, что спокойно можно перейти - не задерживай движения, не жди, но, конечно, рысью не беги. Слушайся волшебный светофорик. Ты уже, конечно, не ребенок, с каждым днем становишься взрослей. Вот уж год, как в школе - вот и Светофорию прошли. Правила просты - запомни, сбереги и за пазухой, как камень, не держи. Вот малыш бежит а красный свет - скорей его останови и подробно, с толком, разъясни ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ. Восточная княжна Приобрела себе кота, Сибирскую каналью. Иди сюда, кис-кис, Моя пушистая мечта Княжна мурлычет. Каналья кис, Каналья брысь. А ну-ка брось Сейчас же мышь, Сибирская каналья. И Васька стал теперь маркиз - Он брезгует мышами И принимает ванны. "Иди сюда кис-кис, Моя любовь, моя ты прелесть", - Княжна мурлычет. Каналья кис, Каналья брысь. А ну-ка когти спрячь, Тебе бы все бы драть, Сибирская каналья. Теперь он носит сапоги и шляпу. И все персидские коты И все сибирские коты Кричат во след: каналья. Каналья кис, Каналья брысь. Мой рыжий кот, С тобой я не расстанусь, нет, - Княжна мурлычет, - Нет, нет, я не расстанусь. НАДЕЖДЕ. Как долго тянется неделя. Вот воскресенье пролетело. Понедельник и среда - Дотянуть до четверга. "Ото всюду обо всем" К нам придет - К нам придет Сегодня в дом "Ото всюду обо всем". Вам интересно - Рады мы Дарить минуты доброты. И как построить небоскреб, Корреспондент всегда готов Вам рассказать О том, о сем И ото всюду обо всем. Какие птицы где живут, И что ест в море кашалот, Кто больше всех, Кто меньше всех, И что такое "все наверх". Какие есть металлы, Цветы: фиалки, каллы... - И многое другое. Не знают здесь покоя. И плещут в эфире как в море Веселые радиоволны. Ото всюду обо всем, Ото всюду обо всем. ДЕТСКОЕ. ТАЙНЫ СТАРОГО РЕЗЦА. Старый резец. Он прожил долгую рабочую жизнь, был у мастера самым любимым. Еще дед отца Мастера работал им. Кто его сделал, никто точно не помнил. Клеймо на лезвии давно стерлось, но говорили, что сработал его сам Левша, тот самый, который английскую блоху подковал. Всю его ручку избороздили глубокие морщины-царапины, там, где прикасалась рука человека, она была отполирована от долгого употребления до блеска. У Мастера было связано много приятных минут с этим резцом. Они славно потрудились, и много хороших работ было выполнено ими. Осталось его на две-три заточки, но лезвие его было все еще ровное, без выщерблин, несмотря на это, резец все чаще лежал в инструментальном ящике без дела. Иногда и он, как в молодости, работал, но не долго, - доверяли ему теперь самую тонкую работу. Но старый резец не зазнавался, лежа в своем мягком, теплом, удобном чехольчике, который охранял его лезвие от соприкосновения с твердыми предметами, и весь окружающий его инструмент был точно в таких же чехлах и чехольчиках. Мастер очень любил свою работу и уважал своих помощников, берег их. Старый резец очень любил своего хозяина, но один раз у них произошла размолвка. У Мастера появился Малыш. То есть не сразу, вот взял и появился, и не нашел он его на капустной грядке, этому предшествовала длинная история дружбы Мастера с одной очень-очень милой и красивой девушкой. Девушка часто приходила в мастерскую и подолгу разглядывала работы, ей они нравились, а однажды он усадил девушку, взяв в руки старый резец, начал работать над ее портретом. Вечером девушка ушла, а старый резец с Мастером еще долго работали. Через несколько дней скульптурный портрет был готов. Девушка смотрела на свой портрет, искусно выполненный Мастером, на маленькую ямочку на подбородке, на носик, задорно вздернутый, и в смущении ласково прикасалась к старому резцу. Мастер подошел и обнял ее. Она не противилась. Они долго о чем-то разговаривали, но старый резец не прислушивался, он был очень скромный. Теперь девушка редко уходила из мастерской и помогала Мастеру следить за инструментом, но больше всего она любила ухаживать за старым резцом. Верно потому, что и Мастер привечал его. Старому резцу девушка тоже нравилась, и он очень хотел, чтобы Мастер и девушка стали мужем и женой. Через некоторое время так и случилось, а потом у них появился Малыш, и резцу показалось, что Мастер забыл про свой инструмент. Но вот Мастер взял пилу, дальнюю родственницу старого резца, каждый зуб пилы - это маленький резец, и рубанок тоже родственник, но более близкий, режущую пластинку рубанка и резец затачивают на одном абразивном бруске, - и начал что-то пилить и строгать. В мастерской снова запахло свежими стружками. Утром в углу мастерской появилось светлое пятно, как будто солнечные лучи высветлили его. Это стояла только что сделанная детская колыбелька. Мастер специально выбрал веселое дерево - желтенькое - липу, потому и казалось, что заглянуло солнышко. Затем взял старый резец и украсил колыбельку резьбой. В середине спинок Мастер со старым резцом вырезали светило-солнце. Своими лучами-ногами оно опиралось на дуги, на которых колыбель качалась, по углам спинок - порхающих птах, над солнцем - Жар-птицу с облаками. Кроватка мягко покачивалась, и казалось, в утренней заре, облаках Жар-птица летит. Внутри колыбели старый резец с Мастером решили ничего не делать. Она предназначалась для сна, и ровный фон липовых светлых досок должен был успокаивать Малыша. Малышу кроватка понравилась. Он лежал в ней спокойно и даже не пускал пузырей, но старый резец знал, ему, старому резцу, будет еще работа. Лежа в своем чехольчике, слышал, как мама Малыша пела колыбельные песни. Дремля под эти мелодии, он же был старым и любил дремать, как твои дедушка или бабушка, видел сны, как они с малышом будут строгать первую его сабельку. Почему-то все мальчики строгают сабельки. Много-много лет назад папа Малыша - Мастер, был тоже маленьким, и они с резцом строгали сабли. Одна даже висит до сих пор на стенке - родители Мастера любили своего сына и сохранили ее. Малыш подрос. Он уже забавно топал ножкой, но старый резец остерегался попадаться ему на глаза. Малыш был все еще маленький, и неосторожное движение руки с резцом могло ему, Малышу, нанести рану. Да и старому резцу эта ранняя дружба не принесла бы ничего хорошего. Он помнил, как его лезвие укоротили почти на четверть после встречи с одним слишком маленьким мастером, юный мастер тюкнул им по гвоздю. Старый резец хоть и был сделан из хорошей стали, но не любил сталкиваться с металлическими предметами. Придет время. Малыш еще даже не пойдет в школу, как они станут неразлучными друзьями. Старый резец не только будет помогать ему строгать - да, да, именно помогать - так много и давно работал старый резец с деревом, что уже чувствовал материал. Он знал, где надо применить силу, а где легко, как играючи, пройти вдоль волокон, срезать с двух сторон сучок, если срезать с одной, то обязательно будет скол или задир. Резец знал, например, что, если резать сырое дерево, то работается легко, но зато, хоть оно сушится более равномерно в процессе работы, но может дать трещину. Если работа крупная, то это не страшно, можно вставить клин, даже колоритней будет и может работать на образ, а если работа тонкая и небольших размеров, то лучше с сухим, выдержанным - тяжелее, зато работа чище, и вообще, еще много всяких премудростей. О некоторых старый резец уже рассказывал. О том, как хранить инструмент - помнишь чехлы и чехольчики - или, как подобрать материал для своей работы, чтобы он подчеркивал особенности и назначение изделия. Представь себе, что детскую колыбель сделали из бетона или тяжелых досок мореного дуба - очень ценного материала, а не липы или легких сосновых дощечек. Мама даже не смогла бы колыбельку качать. Правда. А вот для письменного стола мореный дуб, клен подошли бы. О других тайнах - впереди. А еще была у старого резца страсть, главную страсть - увлечение - ты уже знаешь: строгать, резать, он любил путешествовать. Но это у него фамильное, его прадед - топор - с артелью вятских плотников только в каких странах не побывал. Искусных мастеров с удовольствием нанимали на работу. Вершиной искусства плотников была русская изба. Без единого "гвоздя" собирали они ее. Узоры, выполненные топором и украшавшие избу, радовали глаз. В то время ходили россказки, что, когда Колумб открыл Америку, он встретил там вятских плотников. Русских умельцев ценили и дома и за границей. Много историй слышал старый резец от своего прадеда-топора, да и сам резец много путешествовал, посмотрел на нынешних искусников и на работы старых мастеров. И обо всем этом будет рассказывать старый резец Малышу. ЛИРИКА ПОДРАЖАНИЕ ПРОЗА