Аура любви или сны любви

Римидалв Андрэ дэ Фирси. «Бум! Бум! Бам!» Бубнит барабан. Литавры брякнули: «Блям!» Простите, не совсем уж так. Нервный саксофон, подогретый вином: «Так его, так! Под микитки! Сам бывал так битый». Длинноногая виолончель пела о такте. Она, тонкая душа, не могла иначе. Ей вторила юная стыдливая флейта: «Я – согласна!» Цыганская скрипка, под страстным смычком, стонала, визжала, чуть не плясала. Она – одобряла. Сама такая. Критика – крутая девица. Закулисных игр мастерица. Могла довести до инфаркта, не гадая. Натура её такая. Лицо закрыто тёмной вуалью. Ей есть что скрывать от посторонних взглядов. Аура любви или сны любви. Книга откровений. Символ бесконечности. Блок первый. Эврика! Ура! Ура! Осенило! Вы не возражаете, если я поговорю о структуре данного сочинения? Известно, что любое творение автора, как бы, выстроено в соответствии с традициями. Оно может называться: роман, повесть, рассказ, поэма. И внутренняя структура его точно обозначена. Глава первая, глава вторая, глава третья и так далее. Я хочу несколько отойти от традиционного построения текста. Мой старый секретарь, для удобства записи и последующей корректировки, использует термин «блок». Слово это - иностранного происхождения. Трудно определить, чтобы оно обозначало на другом языке. Корни его уходят глубоко в дебри лингвистических игр. Для нас, в общем-то, это не очень и важно, хотя, может быть, интересно. Блок - это и элемент такелажа на парусном судне и, возможно, группа строений. Это слово широко распространено и в спорте. Как бы - защита спортсмена от удара в рукопашном бою. Употребляется и в технике. Мое внимание к этому слову проявилось с другой стороны. Когда развивалась приморская торговля, то в порту часто строились блоки пакгаузов. В пакгаузах хранили товар для продажи. Вот это сочетание мне и понравилось. Хранилище. Хранилище мыслей. Кстати – мысль, также, является товаром для продажи. В принципе – это идея Александра Сергеевича Пушкина. Как он выразился: «Вдохновенье не продашь, но рукопись продать можно». Поэтому я попросил своего друга-секретаря, чтобы он оставил и не убирал свой маячок – блок. Может быть - не всегда в этих кладовых хранились мудрые мысли, но что сделаешь? Таков я есть. Или вы меня принимаете, или отвергаете. Но, как говорится – из песни слов не выкинешь! Возможно - я и найду своего читателя. А может - и нет. Любовь ещё никто не отменял. И нежность тоже. Я считаю, что любовь всегда была вызовом обществу. Автор. Предисловие. Перчатка. Эпиграф. Боги нам шалости прощают. Любви, простить - не могут. Впрочем, как и люди. Из «Снов». Тили-тили тесто – жених и невеста. (Дразнилка). «Горько!» (Традиционный тост на свадьбе). «Горячо! Очень горячо!!» (Детская игра). ЛЮБОВНОЕ ПИСЬМО. (Прелестной маркизы в стиле «Гадкого утёнка»). У меня - паршивое настроение. Поставила свечи. Задрапировала зеркало тканью. Собираюсь гадать. Закрываю глаза, рисую картину, в фиолетовых тонах. Ночь вторгается в меня, ароматом цветущей сирени. На моём подоконнике свернулась, калачиком, кошка - Луна. Что надо, ночи, от меня? Я, уже, знаю. Моё шипение в ночи – говорит, что у меня истерика. Я бы могла заорать, но боюсь. Ночь замирает. С подоконника исчезла Луна-кошка. Я зажигаю свечу. Мне – двадцать шесть. Я – девственница. Ночь, пушистым котёнком, трётся о мои ноги. Ровно в двенадцать, в зеркале, появится мой суженый. Запах сандала, как мужчина, возбуждает меня. Я, рывком, сдёргиваю ткань с зеркала и вижу строки, похожие на стихи. Отражение настойчиво утверждает, что это - мои стихи. Терзайте меня! Рвите мою девственность! В клочья! Я не в силах, уже, бороться с диктатурой своего тела. Разожгите костёр любви! И сожгите меня, на нём! Невинность мою развейте, над лиманом грёз! Где я, в детстве, купалась, у старой крепости. С ядрами – в стенах, ранами времён. Я прискакала к подружкам, с потрясной вестью: «У нас будут снимать исторический фильм!» Девочки встретили новость, танцами в трансе. Каждая себя представляла, уже актрисою. Нас нарядили в костюмы рабынь. Будете играть в массовке! Нас таскали за коски. Девчонки визжали, в восторге! Нас снимали - в настоящем кино! Отгремели батальные сцены. Исчезли киношники. Ветер, осыпал стены крепости лепестками, опавшими, роз. Теперь я живу в другом городе. Здесь нет лимана. Только море - чёрной полыни. Во мне смешались эпохи и культуры. Рождённая при социализме и воспитанная в нём, пожираю глазами краски божественного Рафаэля. Я читаю Сирано. Прозу и поэзию. Я, заворожённо, вслушиваюсь в музыку Сальери. Я тащусь от акварели, Врубеля. Я врубаюсь, в стихи-гвозди Маяковского. Я мечтаю увидеть, сад камней. Мне понятен, праздник японской вишни. Я жую зелёные иголки, смакуя вкус сосновой смолы. Мне приятен запах цветущей полыни. Я, наверно, какая-то ненормальная. Я влюблена, в «крутого перца» - гадкого утёнка, Шко ля ра. Он целовал мои, длинные ресницы. Он целовал мне, ноздри. Дикой кобылицы. Он целовал мои, пухленькие губки, беленькие зубки, чтоб я не кусалась. Я, от его поцелуев, задыхалась. Он целовал мои груди, твёрдые сосочки, спелые, ви но гра дин ки. Я, от его поцелуев, уже стонала. Он опускался ниже, между моих ног. Трепетными пальцами, и поцелуями, дразнил её. Я, от его поцелуев, кувыркалась в радужном счастье. Я, жадно, целовала, его выпачканные руки. Я, жадно, целовала, его выпачканные губы. Я умыла его, поцелуями благодарности. Я, от своих поцелуев, нетерпеливо дрожала. Мои растопыренные ноздри, будоражил запах, крутого перца-школяра. Я, какая-то, торопливая. Как мне нравятся наши милые, физио секс процедуры. И, уже, не страшно, что, однажды, близкое и родное осыпется, лепестками сакуры. А, за летом, слезливая, осень. Я слышу, как в поле рыдает, навзрыд, бездомный, ветер. Я хотела бы расцвести, под тобой, буйством, бабьего лета. Года, года… Настойчиво, в дверь стучится, долгая зима. В душе - несогласная с годами, пурга. Я, утром, умоюсь, ключевой водой. Подчерню брови. Удлиню, к височкам, глаза. Напомажу, перламутром, губы. Тонкой, контурной, бордовой, чертой, подчеркну, ноздри и рот. Я, на голое тело, надену короткое, летнее, платье, чтоб, под ажурной кокеткой, топорщились, вызывающе, мои сосцы. Он, ошарашено, смотрел на меня. Клюнул! Подожди, дружок! То ли ещё будет! Я повернулась к нему, спиной. Слегка раздвинув ноги. И, специально, нагнулась, поднимая с полу ненужную мне, пылинку. Я соблазняла его, своими, оголёнными, прелестями. Периферийным зрением, я видела, Как расширились его зрачки. Вот, голубок, и попался, в мои, коварные, сети! Я подошла к нему, растопырив ноздри. Правда - я еще привлекательна, земной красотой? Сядь со мной, закури, выпей вина, мне не наливай, погаси сигарету, обними меня, я опьянею, от твоих рук. Ты – мой князь огня, я – твоя жрица. Я – и старая и молодая. Я – вселенная, в душе – почти ребёнок. Я – стою перед тобой, на га я. Я смотрю в твои глаза. Их пронизывают молнии страсти. Твой крутой перец - жжёт. Да, милый! Да! Я согласна! Я безумно, безумно хочу быть твоей! И – надолго! Быть твоей законной половинкой. Разве ты этого не заметил? Подпись. Штемпель. Под штемпелем: «Твоя прекрасная маркиза». Внизу - приписка (изящным почерком): Я люблю тебя, Школяр. Твоя влюблённая хулиганка, твоя, бесстыжая, муза. Похулигань со мной! Финал предисловия. Эпиграф к финалу. Не упоминайте имя Бога всуе. Скрижаль. Мы сидели в уютной гостиной старой Изергиль. Надтреснутым голосом она читала «Перчатку». «В общем-то – мне нравится эта «Перчатка», но давайте продолжим. Да, финал: «По женской спине крался любопытный взгляд, нарочито коснулся ниже талии. Женщина вздрогнула. Взгляд съёжился и спрятался в уголках глаз смотрящего. Вызов-перчатка была брошена влюблённой женщиной. Жизнь цинично рассмеялась. «Ты – не первая и не последняя. У меня много приёмов погасить твой огонь: оговор, предательство, клевета, яд, на худой конец – раздавить на рельсах, свести с ума. Хотя, я думаю, что любовь и есть разновидность сумасшествия. А у тебя – против меня – всего лишь - любовь. Но это – весомо». И жизнь вернула перчатку. Женщина гордо подняла голову. Жизнь засмеялась: Возьми – пригодится съездить по чьей-нибудь, наглой, физиономии». Изергиль улыбнулась, потянулась к пачке сигарет, достала одну, понюхала, положила назад, отодвинула жёлтую коробочку с верблюдом. «Никак не могу привыкнуть к этому новомодному, облегчённому яду – нет в нём ни аромата, ни вкуса табачного зелья» - и неторопливо склеила слюной цигарку из газеты. Изогнув её козьей ножкой, откусила кончик, бросила его в пепельницу и закурила. Помолчав немного, промолвила, неожиданно: «Сейчас начали говорить неправду о Данко – это нехорошо». Она, опять, улыбнулась. «Я хочу напомнить вам другую сказку. Не мою. Шакал бегал по джунглям и кричал: Акела промахнулся! Акела промахнулся! Уж кто-кто, а шакал - точно знал, почему промахнулся Акела». Женщина выпрямилась. Брезгливо отшвырнула шакала ногой и шагнула в бетонные джунгли. Над её головой появился небольшой, подобный солнцу, лучезарный диск. За ней никто не шёл. Люди уступали ей дорогу и смотрели вслед женщине. Кто со злобой, кто тайно улыбаясь, кто трусливо пряча взгляд. Женщина шла дальше. В дверях дома стояла отвергнутая мадонна бетонных джунглей, крепко держа дочку за руку. Мама, а что у ней над головой? – спросил ребёнок. Мать ответила: «Это её любовь». И женщина наклонилась к девочке и диск, осветил юное лицо. «Ты красивая. Когда вырастешь – обязательно встретишь свою любовь». Глаза Мадонны наполнились слезами. «Зачем вы так? Кто знает, как сложится её судьба?». Женщина ничего не ответила матери и пошла дальше. «Мама, мама! А куда она идёт?» И мама девочки ответила: «В вечность». Старая Изергиль замолчала, положила свою дымящуюся самокрутку в пепельницу и взяла со стеллажа тонкую книгу с закладкой. Имени автора я не разглядел. Я прочитаю вам несколько строк большого поэта, произнесла Изергиль. Слова из песни оказались вещими: «И, когда наши женщины, сменят шинели на платьица, не забыть бы тогда не простить бы, и не потерять». Прощаясь, почти у самой двери, в низком поклоне, я поцеловал руки старой Изергиль, пропахшие табаком и нежным ароматом духов. Она, трогательно, пожала мне пальцы и, несмело, по-детски, улыбнулась. На каждой свадьбе, как и в жизни, играют. Подружки собирались в круг – и, в нём, невеста. Жениху завязывали глаза и он должен был поймать невесту. И все кричали: холодно, горячо, очень горячо! Но, в этот раз, игры не получилось. Невеста встала в центре круга и заключила в объятья любимого. Диалог. Первая подружка: Ты видела, какими глазами, восторжёнными, она смотрела на жениха? Вторая подружка: Заметила. Мне, даже показалось, что она, вот-вот, выпрыгнет из платья, своего и бросится ему на шею! Подружки, по-моему, завидовали ей. Одна, в сердцах, заклеймила жениха. Читатель! Не было никакой игры. Я всё придумал это. Хочу закончить рефреном произнесённым, мною, ранее. Боги нам шалости прощают; Любви, простить - не могут. Впрочем, как и люди. Из «Снов». Хор смешанных детских голосов пел дискантом: Тили – тили тесто, жених и невеста! Невеста… Невеста… Невеста… Заключительные аккорды вечной симфонии любви. Я её такой увидел. Ещё одно признание в любви. Не последнее. Я влюблен. В твои ноздри, растопыренные, игривой кобылицей. Ты - не худая. Крутые бёдра, с формами, ещё девичьими. Маленькие груди, рельефные ключицы. Мой канон женственности. Сочные, жадные, дерзкие поцелуи, В места, в общем-то, приличные. Вызывающе - настойчивые, приглашающие на пир обжигающих лобзаний. Падение на огненное ложе. Голодной страсти. Запах любви, зримый до боли. И чувственные стоны, всхлипы. Взлёт. Невесомость. Озаренье. И - понимание любви, как высшей сферы мироздания. Мы никогда не видели друг друга, да и не могли видеть, и, наверно, никогда, никогда, и не увидим. Я обнял свою красавицу за плечи. Что-то твердое, моё, уткнулось ей в животик. Обжигающая рука влюблённой женщины скользнула вниз. Я трепетно, но крепко сжал хрупкие плечики. Мои бешеные губы, лихорадочно, искали её божественные, припухшие, уста. И она, счастливо, смеялась. Эпилог. Нежность. Восемнадцать часов, девять минут. А Вас - всё нет. Как холодно и одиноко было без Вас. Вы украли у меня шесть часов любви. Моя девочка! Я люблю тебя. О Боги, Боги! Мои стихи и песни – всего, лишь, обрамление её пылающих ноздрей. Густой голос заполнял пространство вокруг нас. Казалось, что его источник невозможно определить. Он шёл отовсюду. «Ты превзошла моё творенье!» - и Демиург продолжал: «Женщина! Я преклоняю голову перед тобой и твоей любовью!» К тому же: «У тебя хороший защитник – поэт. Если ему повезёт – ты станешь вечной». Постскриптум. Я чувствовал, что опасно приблизился к черте, за гранью, холодной, небытия. Эта женщина спасла меня, вытащила из опасной зоны. Она заполнила меня, всего, своим теплом и жизнью. Я преклоняюсь перед ней, как Демиург склонял голову перед этой женщиной и её любовью. Конец предисловия. Двадцатое июня, две тысячи пятнадцатого года. Второй блок. Кладовая первая. Истории в письмах. Сны любви. Посвящается: Ли. Ли. Моей жене, герцогине моего сердца. Преамбула к «Снам». От автора. Таких писем-снов за годы нашей любви - набралось много. Они не хранились исписанной стопкой бумаги в какой-нибудь шкатулке. Они – эти письма-сны - витали в воздухе нашей небольшой квартирки, заполняя запахом или ароматом терпкой страсти. Я выбрал из этих снов любви семь писем. Этот аромат снов любви сближает нас и возбуждает. Я заметил, что атмосфера нашего дома, снов любви, положительно влияет и на приходящий к нам прекрасный пол. Сны любви. Письмо первое. Лиди к Римидалву. Мой милый, пишу тебе за кухонным столом. Я супом тебя балую. Тебе опять повезло – лаврентий попался. По традиции, как всегда, писалось - о погоде… У нас на календаре уж первое сентября; осень наступила. Пахнет листвою опавшей - ты слышишь, как она шуршит под нашими ногами? Уже прохладно стало. Вчера ты угостил меня напитком - сладости такой я в жизни не пробовала. Мой милый - спасибо тебе за любовь». Твоя Лиди. Письмо второе. Лиди к Ремидалву. Мой милый – опять тебе везёт. Опять письмецо тебе придёт. В конце сентября стояла несносная жара. Мне говорили – около тридцати. Ну, прямо – бабье лето. По дому мы ходили в тонких, летних одеждах. А ты, даже, рубашку снимал. В этом году был отменный урожай. Мы, вдосталь, наелись ягод, фруктов. Моё Красное солнышко – я люблю тебя… Спасибо за десерт клубничный, такой изысканный. Спасибо, милый, за любовь твою. Твоя Лиди. Письмо третье. Лиди к Ремидалву. Мой милый - пишу тебе, оторвавшись от ложки. Опять повезло тебе - опять лаврентий - уж третий, за сегодняшний обед. Вспомнив о погоде - поёжилась; Прохладно… Я приболела немножко. Врачи сказали: почки. Я пью лекарство – какое нудное занятье! Здесь, к месту, продолжается сезон бахчёвых. Я в день съедаю по арбузу, по одному. Ты строго следишь, чтоб я не лукавила и ела всё. Я говорю: мой милый – я же лопну! - Терпи, любовь моя! Это же - арбузная терапия! Твоё королевское высочество! Спасибо за заботу обо мне, за вашу любовь, спасибо, милый – я тебя люблю. Твоя, твоя Лиди. Письмо четвертое. Римидалв - к Лиди. За окном шёл нудный, осенний дождь. Ты, в игривом испуге, прижималась ко мне. Я обнимал тебя и, успокаивая, нежно целовал. И дождь закончился – и ты повеселела. Мы сели за обед. На этот раз повезло – лаврентий тебе попался. Ты скромничала в письмах ко мне… Лиди! Ты всё такая же прекрасная! Даже лучше! Две ягодицы твои, как крылья бабочки красивой, мелькают предо мной. Лиди! Ты здорово придумала игру в письма - я откровенно в них могу сказать: «Твои, страстные, ноздри возбуждают меня. Пускай - не видим мы – но какое наслаждение - слышать, как ты ворчишь, на кухне, колдуя над обедом». Твоё королевское величество. Твой - Римидалв. Письмо пятое. Римидалв к Лиди. Лиди! У нас тепло. Середина октября. И, верно, бабье лето. Нас привезли на горную речушку с водопадом. В ущелье было немного сумрачно и пахло сыростью и прохладно. Хотя, когда мы ехали сюда, солнце нещадно пекло. О чём ты думала под шум водопада и всплески воды в горной речке? Ты рассказала мне, потом, в письме. Спасибо, милая, за нежность, за твою. Я тебя люблю! Твой Римидалв. На обратной стороне листа: Лиди! Кто ты? Откуда ты пришла? Кто свёл нас с тобой? Жизнь, возможно, разными путями, сводит нас с ума. Я знаю, да, я знаю – ты безумие моё. Сотканное из обрывков моих снов. Не боги – я - жизнь в тебя вдохнул. Не боги – я - женщину разбудил в тебе. Ты – безумие, моё и я тебя люблю! Твой Римидалв. Письмо шестое. Лиди к Римидалву. Я обещала рассказать тебе, о чём я думала под шум водопада и всплески своенравной речки. Я думала о море. В заповедном месте, на пляже – только мы вдвоём. Невдалеке, возвышалась усадьба Коктебель. Отсюда на большую землю, караваном, уходили рукописи Грина. Отсюда ушёл корабль под Алыми парусами с влюблённой Ассоль. Я разделась донага и в воду вошла, парного молока, по грудь. Сосцы груди моей колыхались на лёгких волнах. Ты, зачарованно, смотрел на меня. Я была прекрасней Афродиты. С распущенными волосами, позвала тебя к себе синими, огромными, глазами. Ты сказал, что вокруг моей головы сияет солнечное гало. Ты в воду вошёл и я к тебе прильнула, раздвинув ноги под водой. Ты овладел мной. Невдалеке, у входа в бухту, был волнолом. И грохот волн, разбивающихся о него, глушил наши слова. В трёх шагах уже никто не мог бы нас услышать. Я, бесстыдно-сияющими глазами, смотрела на любимое лицо и пела песню любви. В ней не было слов, лишь звуки, стоны, вскрики и слёзы сладострастья. Любовь - не только сладкие мгновенья. Любовь: и счастье, и страданье и боль. И я, без всякого стыда, вопила в небеса: «Заберите всё – оставьте мне его!» И песнь моей любви летела к звёздам. А утром к нам подошёл страж с двумя мечами. «Ваше время вышло!» Мы поднялися в гору, к выходу. Очередная парочка ждала своего часа. Они, во все глаза, на нас глядели. «Смотри, смотри – у них крылья выросли. А что же будет с нами?» Не знаю – ответил страж. Их стихия - он показал на нас – любовь и море. Девица хищно посмотрела на бойфренда – мальчика для любви. «Ты знаешь, я никогда не понимала произведений Грина, хотя внимательно читала. Мой котёнок – мне не нравится здешний климат. Здесь какие-то подводные течения». И - сев в шикарную машину - укатили. Страж промолвил вслед им: «Жалкие душонки – куда им до сказки?» Ремарка автора: Небо так и сделало. Всё отняло у нас с тобой, оставив нам любовь. Лиди! Я точно на мгновение увидел, как твои глаза светились счастьем. Прижавшись, нежно, к моему плечу, сказала: «Пойдём, мой милый – нам есть о чём с тобою помечтать. Спасибо за любовь». Письмо седьмое. Короткое. Лиди к Римидалву. Зима пришла и холодно уже. Римидалв, мой милый, не грусти - я обогрею, собой, тебя. Римидалв, мой милый! Нет, не богини из небылиц твоих - я жизнь в тебя вдохнула снова. Римидалв! Нет, не богини из небылиц твоих - я мужчину, вновь, в тебе открыла. Твоя, твоя Лиди. Семнадцатое августа, две тысячи шестнадцатого года. Блок третий. Кладовая вторая. Соль любви. Прелюдия ко второй части. Ярь изумрудная. Виолончель. Саксофон. Испытание любовью. Искушение любовью. ЭПИГРАФ. Пути женщины – загадка для поэта. Автор. Я шлифовал свои стихи тончайшим абразивом слова. В надежде, что у юной красоты, (абстрактное понятие), сверкнёт слеза. Как дар внимания поэту. Зануда-книжник - обронил: «И не надейся, даже…» Мой старый друг! Пускай, кого-то, и карябают мои стихи, но, ты же знаешь. Цеплялся я за них, как за соломинку. Ты помнишь, друг? Ты был, тогда, со мной. Пришла Она. Пишу с заглавной буквы. Моя Звезда - с космическою глубиною синих глаз. Посланница небес. Своими чуткими руками, нежно и трепетно ощупывая мои художественные работы, прошла в мою обитель. Мы обнимались, целовались и лихорадочно курили. Мой визави - был неправ. Конечно, не юная. И, с диска слушая мои стихи, она плакала. Моя Звезда не ушла, не бросила и взвалила мой груз (ты знаешь, друг, какой) на свои хрупкие плечики. Увертюра. Раздутыми ноздрями необъезженных коней. Раздутыми ноздрями необъезженных коней, глотая запах пота, страсти, мустанги времени нас унесли. И чашу жизни, в бронзе солнца, с прелестной родинкой на левой щёчке, переполненную напитками любви, пьянящими, он, не задумываясь, выпил. «Я пьянею от бешеной, его, страсти и любви. Я – глупая? Да. Я – дура? Да. Я – ненормальная? Да. Ну и пусть! Я стала главной героиней «Ауры любви или Снов любви». Признаюсь – я неспособна отделить, где – я, а где - полночный бред влюблённого поэта». Восьмое мая - двадцать четвёртое июля две тысячи семнадцатого года. Крутая закваска для «Соли любви». Испытание любовью. Соблазнение любовью. Этюд. Виола я – дочь Амати, первородная. Плечи мои узки, а бёдра – высоки и круты. Я - идеальна. Я – утончённая услада, я – хрупкая. Смотри – сломать меня - несложно, будь терпелив и осторожен. Моё, земное чудо! Терзай, терзай, струн, нежных, сокровенье. Я запою, заплачу, послушная. Я - женщина. Я рождена любовью мастера. Виола и Анчель. Сильные руки ласкают, возбуждая. Я напряжена. О, бог мой! Я восхищена! В восторге! Дерзостью… твоего смычка. Твоя виолончель. Двадцать седьмое мая, две тысячи четырнадцатого года. Имя Ваше, слетая с губ моих. Имя Ваше, слетая с губ моих, безумным саксофоном звучит во мне изогнутою, медною змеёй, кусая сердце мне, питая ядом, бешенным, сладчайшим ядом страсти. Ваш запах вздыбливает во мне древнейший из инстинктов, горячий, твердый, жадный. Двадцать шестое мая две тысячи двенадцатого года. Наваждение. (Что-то, неземное, царапнуло меня до дрожи. Вдохновение? Или грубо захлестнула тоска – петля… Там музыка играла в вышине - не для меня). Я слышал голос женский. Изломанные страстью пунцовые уста, лия бальзам, горячих слов, жгли воспалённое сознанье. «Мой милый! Я – всего лишь - послушница первой ступени Храма Страсти. Нагая. Ночей твоих, бессонных, счастливая царица. Чаша жизни, переполненная страстью, бесстыдной жаждой губ твоих. Нежная твоя, твоя блудница. Ложе твоё – алтарь, резной, кедра ливанского, покрытый лугами, тканными. На нём - я - жрица соитий наших. Я – всего лишь - послушница первой ступени Храма Страсти. В ночь наваждения, в обрывках твоих снов – откликнусь я на зов песней Женщины. Созвучием слов, простых. Без тебя, я – пепел твоего огня». (Есть детская игра…) «Замри!» «О, наважденье ночи! Не торопись - не все, я, нежные слова, сказала, не всё, я, отдала тебе. Я – всего лишь - послушница первой ступени Храма Страсти, не познавшая, ещё, глубин». Исчезло наваждение. Но вечно, лишь, БЕЗУМСТВО СТРАСТИ! Восемнадцатое ноября, две тысячи тринадцатого года. Весенним жеребцом. Весенним жеребцом я Вами овладел. А на дворе стоял ноябрь. Вы пахли луговыми травами и горчицей. Острой приправой к любовным играм и горчинкой расставанья. В хитоне белом, балетным па, взлетели вы в свою, космическую, колесницу. Горячим взглядом, обожгли. Любви и страсти. О, моя богиня! И вы осталися, со мною на Земле. Клеймённой, чувственной страстью, как и я, земной. Я, из этого сосуда, прекраснейшего, неземного, утолял жажду, жадно, терпкими напитками любви и страсти. Аромат духов, вкус и запах её - лишали меня рассудка. Она, сбросив к моим ногам стыдливость и скромность, как броню, отвечала мне тем же. И крышу, нам, сносило. Напрочь. Мы становилися берсерками любви. Она воспринимала дух своей богини – Киприды златокудрой, неистовой, с медоточивыми очами, с растопыренными, медоточивыми ноздрями. А я – дух меднокрылого, благородного Эрота с колчаном стрел любовных. И не было нам никакого дела ни до богов, ни до людей. Девятнадцатое ноября две тысячи тринадцатого года. Песнь женщины. Влюблённой - не нужен рай, обещанный – бесполый - без тебя, о, мой возлюбленный! Ты – исполнитель и дирижёр в дуэте, нашем, на ложе страсти. О, как пронзительно-нежны, стремительны твои движения. Не нужен, мне, рай, обещанный – бесполый - без тебя! О, небо! Сто тысяч жизней мало будет мне, чтобы жажду утолить, зажжённую тобой. Я струи, серебристые, ловлю, открытым ртом, смеясь, твоих бесчисленных дождей… А если мир рассыплется на атомы - во мгле первичного бульона - найду тебя. Не нужен, мне, рай, обещанный – бесполый - без тебя! Семнадцатое ноября две тысячи двенадцатого года. Соль Любви. Кладовая третья. Я «Соль любви» писал, в священном трепете к своей возлюбленной. Царице снов моих. Моей жене. Лили. Римидалв Андрэ дэ Фирси. Эпиграф. И звёзды, падая, сгорали в нетерпенье, завидуя тебе. Автор. Мы много с тобой говорили о любви - ты, любишь эти вечера, подёрнутые табачной дымкой. Когда, из-под пера, строка за строкой появлялись, ты восхищалась движением моей мысли. Я стал философом и рифмоплётом и паутину плёл из слов и предложений. Ты - в сеть мою, словесную, попала, запоздалая моя любовь и, по-моему, рада. Любовь! Ты где, все, эти годы, бродила? И ты ответила, тихонько, мне: Я двадцать долгих лет тебя ждала! На стыке безвременья и времени, в сумеречном движении дня и ночи, появилась клетка Первожизни. Что ей предшествовало - дословно мы не знаем - ты женщиной тогда уже была. Меня - ещё не было - маленького винтика - в огромном механизме жизни. Что было дальше? Песочные часы отсчитывали время (кто их переворачивал?). Но вот, однажды, волны океана швырнули на брег скалистый бесформенную массу жизни. Под косыми, горячими лучами вечернего светила она развивалась довольно быстро, и вновь - динамика движенья, чередованье дня и ночи. О, сколько их прошло - тысячелетье - а, может, больше? Я грезил женщиной. Не просто женщиной – Тобой! И ты - возникла. Из сумасшедших грёз моих на подиуме жизни. Каноном для куртье – законодателями моды. Чарующие формы, в глазах – хмель густой любви. Без капли веселящего напитка смертных, пьянила ты меня. И я тонул в бездонной синеве очей, срывая с губ твоих цветы любви. Под сильными руками - ты трепетала. О! Как ты сладостно стонала и кричала, а звёзды из глубин - с жадностью смотрели на действо, чудное, на этой планете. И звуки, странные, космической симфонии, соединялись, воедино, с криками любви. Вначале месяца Нисан – погодный казус, оказией, прислали. Кто, и от кого? За окном шёл мокрый снег, и вьюжило немного. Какая мерзкая погода! И что творится на планете? Мы, вроде, не на севере живем - ворчал я. Меня, слегка, знобило... Туманные соблазны мне мозг взрывали. Сознание моё раздваивалось. Я был то на этом берегу, то на том. Жена на кухне, чаем меня поила. С мёдом. Я пил, но вкуса я не ощущал. И в маленькую комнату ушёл. Сел за стол, взял перо, бумагу и чернила. И стал писать. И тут же рвал листы, бросая на пол их. Но я - не зря марал бумагу. В своём, потустороннем, состоянии (я удивлялся сам). Нумеровал страницы и стихи - и вот, что вышло. К Лидии, актрисе самородной. Сценическое амплуа: баба Яга. Она играла, даже, на сцене, на большой. Моя несносная француженка, она болтала, немножко, по-французски. От лестного ей предложения - стать профессиональной актрисой – отказалась. Се ля ви. Прочитав мои каракули, весело пропела песенку - «Кабы». «Если бы, да не кабы, то во рту бы росли грибы». Полушутя, полусерьезно заметила: «Кабы - стала я актрисой – я бы не встретила тебя». Поэт: «Я воспринимал женщин такими, какие они есть и меня никогда не клинило на женской логике». Признание в любви к моей француженке: «Я образ, твой, сплавлял из дерзко-звонких слов. Я сделаю тебя Богиней снов, влюблённых». Мне следовало бы его поставить – признание в любви – вторым эпиграфом, но, мне кажется – оно и здесь уместно. Солёные стихи. Стихотворение первое. Мне наплевать на медные трубы, огонь и воду. Ты станешь моей бешеной волною и вынесешь на брег, меж двух колонн родосских, резного мрамора. В конце ущелья - дверь, заветную, открою, горячим поцелуем и в грот войду, собой его заполнив. В глубине - пустой очаг, казалось бы, давно остывший. От искры древнейшего огня, мы пламенем взовьемся к небесам. Не покидай, Любовь, меня даже во сне. Не вечно грозам бушевать над головами. Жизнь - проказница - любовница желаний - украсит нам постель своими поздними цветами. Четвертое февраля, две тысячи одиннадцатого года. Стихотворение второе. Любовь нас бросила в свои объятия. С первой встречи. Ночью, за чаркою церковного вина, глотая дым табачный, я рассказал, как жил я без тебя. Утром, на своём ложе, нагая лежала... Я ласкал твои пальчики на ножках и, с поцелуями, двигался к заветной двери. Её ты приоткрыла - я втиснулся едва. - Любовь моя! Поосторожней, мне больно. В глубокой нежности, движенье за движеньем прошёл забытою тропою в святилище твоё. И пламя в нём зажег... И губы её, рвали крики женского счастья: О, милый, ужас, ужас... Что ты делаешь со мной? Я вся горю огнём. Двадцать седьмого марта, две тысячи одиннадцатого года. Стихотворенье третье. Скромница моя! Источник вдохновенья. Лёд в твоей груди, холодной, я растопил. Ты стала женщиной горячей. "Наполни, напои меня - вином любви". "Стоп-кадр! Завис в нелепой позе. К чему все эти, истерзанные стихоплётом, строчки?" Мотор! Хлопушка! Дубль два. Красавица! Сведи меня с ума! Разденься донага. Присядь на корточки, в чем мама родила, и щель раздвинь, руками. Своими, влажными, губами коснися губ моих... Они полуоткрылись. Нет, нет, поэт! Посолоней, похлеще! О, Лидия! Нассы! И слёзы? Не стыдись! И жемчуг жгучий чувственной услады и тонкий твой изыск - соединят нас крепче, чем тысячи твоих "люблю". Седьмого мая, две тысячи одиннадцатого года. Стихотворенье четвертое. Портрет. Бездонность синевы в глазах. Растрёпанные косы. Спина прямая, как у балерины. И шея лебединая. Два плечика игривых. Две ягодицы - девицы молодой. Стройные ноги, щель узкая меж ними... Груди - два персика, восточных. Закинув ногу на ногу, позируешь, поэту. Меж пальцев, длинных, сигарета. Разодранные ноздри страстью - два отражения влагалища: из них пускаешь дым столбом. То губы - бантиком, а то - хохочешь во весь рот. Во рту всего четыре зуба сохранилось... О, ведьма! Лидия! Как ты бесстыдно-сексуальна! Как я люблю тебя! Двадцать первое июня, две тысячи одиннадцатого года. Стихотворенье пятое. Когда от ласк моих, любовных, ты дрожишь, и разум твой отказывает тебе служить - и быть твоим слугою, когда тебя, всю, заполняет, один, единственный инстинкт, дарованный тебе природой - любить и быть любимой. Ты, на коленях, поклоняешься – не призраку – живому чуду. В молитвенном экстазе покрывая мистическими поцелуями свой крест, как символ божественного откровенья, на этой грешной, чувственной земле. Люблю в тебе - египетских цариц. Бесстыдных в страсти и любви. Люблю в тебе и суть, глубинную, твою – с растопыренными, сексуальными, ноздрями. Кто - ты? Кто - я? Загадка мифического существа. Не разгаданная, ни тобой, ни мной. Двадцать четвертое августа, две тысячи одиннадцатого года. Стихотворение шестое. И, светоносный, преследуя тебя из звездной синевы, не в силах овладеть тобой в ревнивой ярости, отвергнутый богиней, куст можжевельника зажег - огнем неопалимым. Беспечно играя на свирели среди цветов я, ярким мотыльком, летел на зов твоей природы, торопливо в пламени твоём сгорал, горячим пеплом падая к твоим ногам. Пяточки и пальчики собою согревая. лаская, касаясь шаловливым язычком нежностей и прелестей игриво. И ты - тетивою натянутой звенела торопливо. Из губ твоих, не подчиняясь больше твоей воле слетали сладострастья стоны. О, как я счастлив был в мгновенья эти. Резвясь и веселясь азартно, Тебя нечаянно пронзила, стрела Эрота. В восторге, задыхаясь, отчаянно глотая яд любви и страсти, Мой мозг раскалял небесный образ твой. О, если бы я мог запечатлеть твой светлый лик на полотне. Скромно потупив синь глаз своих до щели, сквозь длинные ресницы глядела на меня. Лишь растопыренные ноздри, нагие, с глубинной сексуальностью своей, выдавали твои нескромные желания, слиянья с дерзостью моей. О, как я счастлив был в мгновенья эти! Моё земное чудо, моя Киприда, моя, неопалимая, купина. Четырнадцатое сентября, две тысячи одиннадцатого года. Стихотворенье седьмое. Гуляя по полночному бульвару, держались за руки. Тишина спящего города возбуждала нас. Лишь, изредка, были слышны шуршанья шин. Людей не видно было. С гор дул, прохладно, нежный ветерок. Меня, одолело прозаичное желание. «Пойдем под сень вон того дерева» - мне Лидия сказала. Её рука дрогнула в моей. Я оглянулся - глаза её блестели. Возбуждённые ноздри втягивали запах мой. - Милый, мне хочется в твоей струе, горячей, захлебнуться. Ну, не смотри так на меня, смущаюсь я. Я и сама своим желаньям удивляюсь, но это я исполню, обещаю. Четырнадцатое ноября, две тысячи одиннадцатого года. Видение Олимпа. Очнулся от резкого запаха... - Что, здесь, кому-то, плохо было? - Нет, нет, мой милый, всё в порядке... На столе - исписанная стопка листов. Я перечитал. О, господи! Да это-ж, бред какой-то, сумасшедшего. Их надо уничтожить! (Последнюю тираду, наверно, вслух я произнес). Обняв меня за плечи, Лидия шептала нежно: Зачем же рвать их, милый? Они прелестны! Оставь их для меня! Мы жизни заплатили значительную цену за счастье быть вдвоём. И, вновь, удар по голове, безжалостною болью, тупым концом. Жена взметнулась, торопливо измеряла давление, дала лекарство. Боль, постепенно, отступила и я заснул. И снился лучезарный сон мне: я - на поэтическом Олимпе, в кругу соратников своих, по перу. Здесь круглый тесный стол, все равны меж собой. Вот Грек, пусты его глазницы, смотрят в пространство, сквозь меня. Ему, наверно, снится Илиада или Одиссея. Хаям – двойной брильянт под южным небом. Философ и поэт. В изящных и коротких Рубайи, он воспевал женщин Востока и вино. А рядом с ним - Петрарка – яркая заря эпохи Возрождения. С сонетами - красавице Лауре. Все женщины, прекрасны – здесь расхождений нет среди поэтов. Вот Данте, с лицом, обугленным от жара Ада. Сафо, блистающая, расположилась рядом с Греком. Особняком, в полутени, сам Гойя – он не писал стихов – он был художник, но фраза, лишь, одна давала право присутствия на поэтическом олимпе: «Сон разума чудовищ порождает…» А вот и Сирано, дэ Бержерак. Знаменитый дуэлянт; Его стихи, были острее его шпаги. В тесном кругу сидели Гёте, лорд Байрон, Гейне, задумчивый «Герой нашего времени». Все разные. Что их объединяло? Поэзия! Здесь же и Арап – поэт невиданной доселе мощи. А рядом с ним - Тютчев, Фет. И, здесь же, Александр Блок, на азиата вовсе непохожий. Есенин, львица ленинградская и Марина Цветаева. Её стихи - такие же обнаженные, как у Сафо. Певцы серебряного века русской поэзии. Отдельной, мощной глыбой – Маяковский. А вот - с гитарой - поэт, бард и лицедей – он песни, хриплые, свои поёт про коней: «Остановитесь на краю, чтоб песнь свою допеть…» В кругу пиитов именитых, бессмертных - и я – бессмертный (во сне, конечно). С томиком моих стихов и свитою. Без этой свиты – я почти никто. Подруга и любовница моя, соратница, пока - гражданская жена, моё плечо. С, когда-то, синими глазами. Скромно потупив их, как кошечка с хвостом пушистым - так она себя представляла. На самом деле – львица страсти – и всё в одном лице. С ней рядом - Мельник - мой давний секретарь и пальчики мои. Без этих рук мне было очень трудно что-то написать. С другой стороны - сидит поклонница моя, моей поэзии. И чтица, Поющая Сребринка. …из звонких, кованых, бокалов серебра - пили искристое вино. - Среди Трех граций – были и женщины другие: С колен веселого Арапа вспорхнула Анна Керн - он встал: «Друзья! Я вам хочу представить поэта молодого, но, правда, уж, совсем седого. Его поклонница прочтёт стихи – солёные стихи. Прослушав, песнь Поющей Сребринки, (влюблённой женщины горячей), возникло веселье и оживленье. «Поздравляем с удачным томиком стихов…» Но, правда, говорили, что пишет на непонятном языке для них. Это не язык Пушкина, не Маяковского. Арап великий хмыкнул – дело не в том – он пишет на своём языке. Я обратил вниманье на Сафо – она во все глаза на меня смотрела. Вдруг, встала и танцующей походкой - от бедра – подошла ко мне с двумя бокалами в руках. Один - подала мне, Села на мои колени и смотрела на избранницу мою, с синими глазами. О! Сафо знала толк в женской красоте. Приняв бокал, спросил я: что здесь за вино? «Я - пью мускус горячий, а ты - пьёшь сок моей, кипящей, страсти». Моя муза, с синими глазами, лукаво усмехнулась, на тайном, нашем языке, сказала: «Римидалв! Сегодня тебя я отпускаю – повеселись немного». Сафо смотрела на меня каким-то ждущим взглядом – я понял тайный смысл, я догадался, я, позже, ей ответил. Пред нами зал огромный был. Столы. За ними не сидели. С бокалами в руках бродили, знаменитые, когда-то, барды, поэты и поэтессы. Юля Друнина и Римма Козакова, Булат Окуджава. Их было много - и всех не перечесть. И танцы начались под звуки оркестра невидимого. Ко мне Цветаева Марина подошла в коротком хитоне – из-под него - все прелести были видны, слегка прикрытые. Мы, в танце, кружились с ней, весёлом - Она, вдруг, ногу подняла и на плечо закинула моё. Я запутался глазами в её кудряшках золотых. Так и отнес я, на руках, её к столу. И, усадив, при этом, ножку ей поцеловал. Все захлопали в ладоши, а мудрый Арап, смеясь, вскричал: «он – сукин сын - меня здесь превзошёл!». После танца с Цветаевой в какой-то тёмной нише, я, возбужденный, курил – ко мне женщина подошла. Со скрипкою в руках – известная скрипачка. Я стал ей, нежно, руки целовать. «Я в восторге от вашего творчества». Захмелев от близости её и осмелев: Не только вашим творчеством я восхищен - и, руками, обрисовал контур её. Она засмеялась: Вы настоящий мужчина! Мой милый – а я в восторге от стихов ваших солёных. И заиграла для меня. Четырнадцатое апреля, две тысячи тринадцатого года. Хочу признаться – сей образ возник из двух составных. Конечно – известной скрипачке комплименты я дарил. И назвала она меня настоящим мужчиной. Вот, только, не играла для меня. «Настоящим мужчиной», первый раз, меня назвала геологиня, когда мы вместе провели предновогоднюю ночь. А утром, поцеловав меня, сказала, наверно женским сердцем чувствуя, что больше мы никогда не увидимся: «Ты поступил, как настоящий мужчина». Вот из этих двух слагаемых возник этот образ. Всё хорошее заканчивается – закончился и бал в честь стихов солёных, и сон. Проснулся я. Я думал над значеньем снов. И мне казалось – сон - есть глубинная память компьютера живого, от клетки Первожизни. Мысль, может быть, не нова, а тонкий изыск солёный - есть инстинкт, облагороженный человеческой природой и любовью. Вот мы и приблизились к концу. Послесловие. Любовь! Я – не повеса! И все женщины мои – мои богини. И с любой из них я мог бы прожить счастливо, если бы не крутые повороты жизни – пьяной женщины за рулём. Что ей? Она – бессмертна! И в своём новом воплощении она станет ещё прекрасней и бесшабашней. Четырнадцатое мая, две тысячи двадцатого года. Диалог с барменом. И очутился возле барной стойки, на высоком табурете. Бармен подошел ко мне. - Что вы хотели заказать, Сир? - Коктейль «Кровавая Мери» - самый сексуальный коктейль из всех, известных мне. Левая бровь бармена приподнялась. - Виночерпий! Налей бокал «Кровавой Мери» человеку! Теперь и правая бровь поползла наверх. Я знал за ним одно пристрастие. Он был поклонником Хаяма. Я рассчитался с ним сполна. За «Сира». Такой же звонкою монетой. В баре стало тихо. Очнулся я дома, на нашей супружеской кровати. В моей руке был зажат платок с вензелем Бабы Яги. - Жена! Вчера я был с тобою, молодой. Жена взяла платок из рук моих и осторожно и нежно кровь вытерла вокруг рта. И кровь с платка исчезла. Исчез и платок. Я встряхнулся. Боли я не ощущал. Я обратился к жене своей: - Милая! Пойдём-ка в баньку. В парную, на двоих! По-моему – самое время. В густом, парном дыму, готовясь к древнейшему из ритуалов, я, нетерпеливыми губами, снимал крупные капли пота с её горячей попки. Раздался визг. Пускай кричит, надсаживая горло, лицемерье, словно сороки на погосте - до хрипоты, впадая в стервозный раж: "Он не поэт - он сумасшедший даже! Да он - натуралист!" Им не понять - евнухам поэзии любовной - что значит быть любимой и любить. «О! А мы с тобой - живые! И мускус нас пьянит!» После баньки, у себя дома, мы отдыхали. «Любовь моя, а ты знаешь? За пятьдесят миллионов лет существования человечества любовный танец первобытных дикарей нисколечко не изменился. Я это заметил, рассматривая наскальные рисунки урочища «Тамгалы». «О, мой милый, какой ты сегодня был! Ты так глубоко проникал в меня!» Логический конец для тривиального заглавия «Соль любви». Продолжение диалога с виночерпием. «Виночерпий! Ты знаешь, любовь, как выстрел, роковой. Виночерпий! Любовь не умирает! Налей-ка мне бокал «Кровавой Мери». Виночерпий (на этот раз не поднимая бровей) подал коктейль: «Поэт, я много видел в жизни. Я видел, как любовь расстреливали короткими очередями пустых ссор. Поэт! Я видел, как седой мужчина сидел на камне, нагретым солнцем и ветер шелестел струнами трех скрипок. Мужчина плакал». «Виночерпий! Я знаю. Я видел это сам. Эллины утверждали: Странное это состояние - любовь. Виночерпий! Налей-ка мне ещё бокал «Кровавой мери»! Какая-то тень закрыла мне лицо. Наверно я, сегодня, перепил вина любви и сладостных коктейлей. Напротив меня глухая стена бара разошлась. Внизу курилась речка туманом и от реки, навстречу мне, летела, раскинув руки-крылья, моя синеокая. Я обнял её и лизнул в расширенные ноздри. Она фыркнула сердито, а губы, её губы, тянулись к моим губам. И, с тоскою, с уст её сорвалось: «Римидалв!» И всё пропало. Яблоневый сад. И я - в тенистом яблоневом саду, недалеко от города. Меж фруктовых деревьев мелькала капризно-вздернутая попка, красивой женщины, почти нагой. Она, словно обезьянка, взобравшись на ветви дерева, снимала плоды и опускаясь на землю, аккуратно складывала их в корзину. Людмила! – вскричал я. Она вздрогнула, услышав голос знакомый. Людмила! Куда тебя несёт седой колдун с козлиною бородкой? Какие он рисовал тебе картины? Какие сладости тебе он обещал? Людмила с расширенными глазами и большими ноздрями, глубокими, и нежно-страстными, вполне пригодными для священных игр любовных. И куда смотрел я раньше? В яблоневом аромате растворились и прелести и сладости Людмилы. Семнадцатое апреля, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Я - на кухне. Моя возлюбленная баба-Яга стояла над очагом, бормоча что-то. Я, мокрым носом, виновато, уткнулся в ёё шейку. - Римидалв! Не мешай мне. Я готовлю ужин для тебя. - Интересно, каким зельем будет потчевать меня? Уже и без того совсем обворожила. Намедни, она обрезала свои седые космы и сделала прическу «а, ля мальчик». Две тыщи отдала! И леггинсы надела, рельефно попку обтянув. Фу! Ведьмочка! Совсем мне голову вскружила! И я - в безлюдной пустыне. На бархане - ящерка, встав на задние лапки, изумленно смотрела на меня, напоминая мне Людмилу. Царевна Ящерка! Сбрось свою кожу и стань передо мной, как лист перед травой - такой-же молодой, какой была Людмила. Ящерка на голос внимания не обращала, но стоило мне шевельнуться – я глазом не успел моргнуть – как царевна-ящерка исчезла. Заклинания не получилось. То ли забыл я главные слова любви, то ли перепутал заклинания. Огромный, кроваво - бордовый, диск звезды опускался на горизонте. Поверье говорит: Кровавый диск - ко всякой чертовщине. Я это уже заметил. Я обратился, с немым вопросом, к ненаглядной: В чем Соль любви? Я заблудился в тёмных коридорах своего сознания. Ненаглядная молчала. Лишь где-то, далеко, где пустыня смыкалась со старым саксаульником, выл зверь вполне очеловеченными нотами тоски. Я сидел на вершине бархана, и я, совсем недавно человек, мог завыть, как зверь. Горячий песок, времени, струился сквозь мои пальцы, обжигая. Наверно, вот так же, и любовь нас обжигает. Двадцать четвертое апреля две тысячи двенадцатого года - Двадцатое июля две тысячи четырнадцатого года. Блок четвертый. Соль любви. Кладовая четвертая. Серафима или чудище. Это: мужчина и женщина. Это: я и ты. Этот подзаголовок предложила сама героиня. Преамбула. Приставка «дэ» - скромно намекает на французское происхождение автора. По сути – рязанский в доску. «Зри в корень» - как говорил Козьма Прутков. Я свою поэтическую удаль вскормил у подножия Поднебесных гор, среди красавиц молодых, с большими чёрными глазами, разреза зерна крупного миндаля, с ноздрями – двумя колодцами наслаждения и с бархатистой кожей - белее снежных шапок ледников. Одна из них расположилась возле меня и ела персик голый. С хитрецой смотрела. Как будто ест не персик – а часть меня. Вся мордашка, мокрая от сока. И я не выдержал. Сок облизывал с её горячих губ и целовал её ноздри, солёные, как кровь. В беспределе, фруктовом, южного базара, я выбрал себе дыню, крутобёдрую, ароматную и сладкую, подобно женщинам Востока. Утренний ноктюрн, записанный пером гусиным. За окном стало светло. В твоих больших глазах, серо-голубых, не рассеялся ещё пьяный туман утренних наших страстей, а ты уже спешишь, в своей коротенькой рубашечке ночной, готовить завтрак мне. Ты вся в движении. Со мной играет, подобно солнечному зайчику, мелькая, твоя голенькая попка, меня дразня. Ты уже немолода, а выглядишь элитной кобылицей. Ни складки на тебе, ни жиринки. На вечеринке школьных подруг в какой-то зале ресторана, где танцевали, Тебя, вдруг, завело: - А-ну, пошире круг! И одна, сливаясь в танце с музыкой, доказывала всем, что нет прекрасней в мире ничего, чем танцующая женщина. И зал рукоплескал тебе. Твои девичьи сосочки, возбуждённые, Топорщатся, под тонкой тканью, волнительными бугорками. Изогнутая линия, красивая, твоих резных ноздрей, глубоких, расширенных от страсти и попка твоя родная зовут меня: - Иди к нам, милый! Подтянута, стройна, красива, очаровательно мила, в пикантном аромате духов французских. Ишь – как расписал тебя шельмец-поэт. Улыбнулась, ко мне прильнув. - Поэт! Пойдем на ложе страсти! А – по-простому – на кровать. А завтрак - может подождать. Сейчас, милая. Я занавес закрою. И свет включу. Хочу я, в ярком освещенье, Увидеть твои глаза, расширенные адреналином и бешеные ноздри, и с губ слетающие стоны. Все прелести твои. Под моим возбуждающим вниманием, Она, ни капли не смущаясь, восхищаясь вздыбленностью, непричёсанного утреннего стиха. Я с этой женщиной в связке одной - любовью, Стремлюсь тернистою тропою к вершинам. От прозы – к божеству поэзии, к тайностям скрытых сокровищ. К туманностям её женственного лика. Серафима или Чудище. Предисловие. Критик, убелённый сединой, меня, по-дружески, похлопав по плечу: «Ты, с этими эротизмами, поосторожней – могут не понять». Второй – вовсе не критик, зацепился в памяти своей нервозностью, наверно: «Сколько неприятностей приносит нам (под «нам» он разумел мужчин) эта вонючая дырка!». Другого названия он не нашёл, для женской прелести. А мне - приятен пикантный аромат, разбуженной любовью женщины. Как говорится: «По Сеньке и колпак». А мне – берет и шпагу, чародея страсти. Любовь – не только поцелуи при Луне, до боли, ниже животика. И слёзы, и ветреные клятвы и ожиданье принца на коне. Принцессы в подвенечном платье. Любовь – есть и наслаждение телом возлюбленной. Любовь – есть испытание, искушенье, паденье в омут глаз любимой. И простреленное, навылет, сердце. Любовь - есть рай и ад, одновременно. Любовь выше всегда повседневности серого быта. Любовь – есть плуг, вздымающий душевные пласты возлюбленных. Ну что еще сказать вам про любовь? И десяти томов не хватит, чтоб всё вам описать. Для справки непросвещённых: Камасутра – не есть карманный справочник для индустрии секса, а древнее и философское течение, изучающее две категории предмета: любовь и страсть. И памятник культуры человечества. Камасутра – дословный перевод «Нить любви». В моей транскрипции – ожерелье. И каждая скульптура на фронтоне храма – есть драгоценный камень в ожерелье любви. Эрато – муза любовной поэзии! Вам я посвящаю откровения влюблённой женщины. Будьте снисходительны к её любовным снам. Серафима - (с древнееврейского - огонь). Рассказ охваченной огнём, любовным, женщины. Эпиграф. И - как нас, девицы, нежные, любовь - волнует вас. Александр Сергеевич Пушкин. Этот сон меня преследовал долгое время. Как он возник? Молодой девушкой, второго или третьего курса, я, случайно, попала на практику в один из научно-исследовательских институтов. Мне повезло. Мои сокурсники уехали на сельхозработы. Наш небольшой отряд возвращался с полевых работ. В сумерках - мы подъезжали к городу. Один из рабочих воскликнул: Вот - помидорное поле - что-то спелых помидор захотелось. Все - рассмеялись и согласились с ним. Наша буровая, небольшая установка, УГэбэшка, остановилась у обочины. Мы разработали стратегический план нападения на колхозное поле. Заключался он в следующем: мне дали ведро и сказали брать только спелые, крупные помидоры, а рабочий - стоял на страже и следил за тем, чтоб объездчик не захватил нас врасплох. Я уже собрала полное ведро помидоров, как вдруг, раздался гул, земля задрожала. Какое-то, сверкающее, чудище набросилось на меня, ослепило и опрокинуло на спину. Его огромный фаллос пытался проникнуть в меня. Я закричала в страхе. Чудище отпрянуло. Я успела перевернуться - на живот - и ухватиться руками за кусты помидоров. Когти чудища вонзились, пытаясь оторвать от земли. Я сопротивлялась. Еще два метра оно протащило меня по мокрой земле и отпустило. И, где-то, наверху, в грохоте, раздалось: - Я ещё вернусь к тебе, красавица. От мерзкого дыхания чудища меня стошнило. Я встала и, грязными руками, вытерла рот. На четвереньках подполз мой страж. - Что это было? - тихо спросил он. С вымученной улыбкой я ответила: - Мой жених. - Ну и фантазии у тебя, девушка! Снова раздался гул, и мы, в страхе, оглянулись. Из-под земли, неподалеку, сверкали какие-то огни. Пересиливая страх, мы подошли к краю поля. - Да это же - аэродром! - воскликнул мой страж. На взлетную полосу вползало серебристое чудище. Когда мы вернулись к машине, мой спутник, взахлёб, рассказывал историю. Конечно, он умолчал о том, что сам, от страха, ползал на четвереньках, а я клялась, про себя, больше никогда в жизни не воровать помидоров. Над нами долго смеялись. Добродушно. Возле колонки с водой машина остановилась, и мы, со спутником, умылись. Но в город я приехала со свежими помидорами. Эта история трансформировалась в сон, и долго, как я уже говорила, меня преследовала. Я закончила институт и вышла замуж. Стала женщиной. И - сон, на долгое время, меня покинул. Моя замужняя жизнь не сложилась и, многие годы, я жила одна, без мужчины. Может - лет двадцать, я даже не помню. И - появился он – князь Света. Так он себя называл. И сон вернулся ко мне снова, но уже в других, светлых тонах… Горячее прерывистое дыхание чудища обжигало. Из его расширенных ноздрей вырывалось невидимое пламя. Пламя неудовлетворенной страсти. Я подумала, что смогла бы, наверное, удовлетворить необузданную страсть. Я вспомнила, что, девушкой, от любого «чудища» в брюках шарахалась. Я улыбнулась своим сонным мыслям, но… моим густым зарослям, червонного рыжья, было - не до сна. Когтистые лапы чудища, (и почему мужчины редко следят за своими ногтями?) раздвоили моё лоно, и обнажили нежную, и мягкую плоть. Нетерпеливые губы - впились. Я - задрожала. Я слышала, я чувствовала, как моя плоть наполняется кипящим соком. Чудище опустилось чуть ниже и его упругий язык проник в мою попку. Я - застонала. В ответ – поцелуи и язык чудища стали ещё нежнее и - настойчивее. Чего оно добивалось? Чудище глотало сок моей страсти. Ласки его стали нестерпимы. Огонь охватил моё тело и я, сладострастно, закричала. Ничего подобного раньше со мной не случалось. Мои стоны и чувственные вскрики возбудили чудище и оно – набросилось. Я почувствовала его в себе. Мой оргазм стал утихать, но мне было приятно вторжение чудища. Я целовала его рот и горячие ноздри и услышала, как его дыхание - участилось. Раздалось рычание удовлетворённого самца. Его чудище содрогалось глубоко во мне и заполняла там, в глубине его дерзкая и дикая природа. Я обняла чудище. Мои горячие поцелуи, и нежные руки, возбудили его снова. Нежность к нему - охватила меня. И горячая волна унесла меня ввысь – подобно мне - звенящую! И - там - я превратилась в воду. Чудище алкало мою воду, как пьяница - вино, не отрываясь от меня, пока я - не иссякла. Мы, с сумасшедшими глазами, вернулись на землю, и оно вновь овладело мной. И волна, ещё сильнее, чем предыдущие, охватив, понесла меня куда-то. «О! Младая дочь древнего народа! Не падай в обморок, читая бесхитростный рассказ влюблённой женщины, отравленной любовью огненной. Я знаю – тебя волнуют сны любви. Скоро и эти перси, наверное, коснутся очарованные руки любви земной, простой. Ты - и не заметишь, как тонкий флёр вуали чувственной окутает тебя. О, как прекрасен -вечный миг, слияния с природою любви! И, каждый раз, в преддверье мига, ты будешь разгораться всё сильней, и плавить, и плавиться сама, вся - без остатка. В БОЖЕСТВЕННОМ, всепоглощающем грехе. Будь счастлива! Пусть повезет тебе!» Там, куда нас унесла волна, и в сумасшедших сновидениях я ласкала чудище, пронзавшее всю полифонию моих чувств. - Какое это чудо! Своего любить мужчину, мужа и быть ужаленной его любовью. Я торопила бесстыдство его спазм, нетерпеливо. Как дар любви, дар жизни. И вместе с ним взорвалась. Женщиной – легендой. Отныне - и на века! Даже во сне, я - знала: «Ты – источник моего огня». И, пламя, разливаясь, лизало языками, моё, разбросанное, тело - на смятом, белом, белоснежном алтаре безумства. Я не пыталась погасить свой огонь. И не хотела. Я проснулась. Проснулся и он – князь Света. Я рассказала ему сон. - Милый! Это ты - моё чудище. Я его желала, желала, как во сне. Князь встал, окинул жадно мою зажигающую наготу. Под его взглядом, покраснев, я вспыхнула, как спичка. И сон - стал реальностью. - О, боги наваждения! Я схожу с ума! Явь - оказалась сильнее сна. Когда его твёрдый член упирался в дно моего влагалища, мои зрачки расширялись, и в них сверкало счастье. Вы не поверите мне, но я это чувствовала. Я улыбалась ему и смеялась тихим, глубоким грудным женским смехом, который, по-моему, проникает в мужчину до самой печени, и - гладит её. Без всякого вина, пьяна, я поднялася с ложа любви. По стройным моим ногам текло твое семя. Я переполнена была тобой. На моих ресницах дрожали слезы. Я плакала от нежности к тебе. Незримый мир вибрировал подо мной, и ускользал, растворяясь в тебе. Во всей Вселенной остался только ты. Да, Земля уходила из-под ног моих… Ты крепко меня держал – наверно - синяки оставишь. А я - смотрела на тебя. И, заметила – он твердым стал. На всякий случай – не мираж ли это - потрогала рукой. Без смущения я взошла, нет, яркой, влюбленной женщиной, вспорхнула на ложе страсти и, уютно, устроилась на нем. Ноги свои я, томно, томно раздвинула, чтобы впустить тебя - в себя. И ты - вошел. Брызги семени ночной любви вновь обожгли меня. Я не успела привести себя в порядок. Я говорила - странно. Я слышала – иногда, при родах, бывают разрывы зева матки и влагалища. Я и сама не знала, какая сила страсти, движет мною. Захваченная чувственным пожаром, в бреду любовного тумана, я закричала: - Разорви её, любовью - в клочья! Врачи - заштопают – и точка! Как будто - я родила тебя. Я боль звала в себе – тобой. О, милый, как больно, но приятно. Наверно, я сошла с ума. Диалог с душой. Душа: - Нет, ты не сошла с ума. Блаженна женщина, которая так любит! Женщина: - Душа, что ждешь ты, от меня? Я женщина, я - тонкая струна. Натянешь посильней – порвусь. Душа: - Огня, огня и больше, больше страсти! И яда. Сладкого яда любви. Душа, продолжая монолог: - Пусть рвутся струны, сердце бьётся в любовной лихорадке и, Он – твоя последняя любовь, как сон, уж я-то это знаю, овладев тобой, сгорает от бешеной любви к тебе. Душа: (хихикнула игриво) – Теперь, наверно, я - сошла с ума. Женщина: - Быть может, и суматошная она - но я с душой в согласьи. Закончим диалог с Душою. Мало ли чего она ещё наболтает, а мне - красней? Где грань, последняя, любви безумства? Или её и нет? На этом можно, было бы, закрыть рассказ об огненной любви. Нет! Нет! Еще - ты тверд во мне. Ещё - ждут тебя мои ноздри, что восхищают так тебя. Наполни их пьянящим медом. Еще я не напилася тобой всласть. Ещё я поворковала б под тобой. О, мой милый, не жадничай, оставь меня, немножечко, назавтра. Ещё не сказаны слова, банальные, как первая весна. - Мой милый, я (дыханье вдруг перехватило – и отпустило) я люблю, люблю тебя! О, милый! Как возбуждающе нежна тяжесть твоя. Пауза. Нет, мне не трудно говорить. Я просто вспоминаю. Судьбою нам не подфартило. Лаская, слепыми пальцами, твой профиль, шептала: - мой бог, тебе уже за семьдесят, а ты, безжалостно, красив. С тобою я познала, срывая с нагого тела языком, соль мужчины. Вчера - ты мне сказал, что я - твоя богиня. А мне уже за шестьдесят. И я - расплакалась. Не видя слёз моих, губами чуткими, снимал жгучую росу с моих ресниц. «Господи! Это я». Нахмурил старец брови: - Когда толпа тебя раздавит, Тогда предстанешь предо мной! Бросала я слова, во гневе! Да, я сошла с ума! Да! Я люблю! И я ощерилась. За свою любовь я буду драться тигрицей. Толпа - безжалостный убийца, рассеялась. Назавтра, мне говорили, что в Энном зале, на вернисаже - выставлена моя фотография. «Влюблённая тигрица». Я возбуждена. Любовь моя! Чудище моё! Мой князь Света! Целуй, целуй меня! От жадных твоих поцелуев - припухший рот, полуоткрытый сексуально, переплетенные, наши тела, нагие, и, кровь твоя, горячая, упруго двигалась во мне, толчками. И, с губ моих, срывались чувственные стоны и всхлипы счастья. В туманностях космических видений, издалека, я слышу голос твой, охрипший. Нет, ты не женщина! Ты – наважденье! Сестра огня, или – сама – огонь. Кто ты? Мои ночные бредни? Или - реальность? Лета бабьего. Я знаю – ты совершенство! Галатея! И вылеплена из моего стиха. Я – горячий твой любовник. Пигмалион, влюблённый в свое творенье. И уже неважно – кто есть кто. Вон – за кладбищенской оградой, свеча, чья-то, догорает. Уж, не моя-ли? Фрагмент стиха, уже использованный мной однажды. Жена, любовница, моя герцогиня! Как ты прекрасна! Слеза скатилась, вдруг. И обожгла тебя. - Не плачь, любимая. - Я не плачу, это слёзы счастья. По жизни его мне не хватало. С тобой – захлёбываюсь любовью. - Милый! Мы припозднилися с любовью. Бабье лето – баба ягодка опять. Ты, как медведь по осени - забрался в малинник. Под тяжестью твоей, трещат кусты. А ты – знай – ешь мою ягодку-малинку. Кушай, милый – мне не жалко! И вновь я слышу голос твой. Охрипший. Как ты прекрасна - в этот час - ночной! И - бесконечна - в страсти! В безвременьи, в пространстве! Последний штрих. . Мне всё время казалось, что вас я, где-то, видел. По-моему – в глубине веков, прошедших. Мы были с вами любовниками страстными. И, отдыхая от безумства наших тел, мы говорили о любви. Я вам рассказывал о кругах жизни, что, когда-нибудь, однажды, мы встретимся с вами в одном из кругов жизни и не узнаем друг друга. Ты перебила меня. - Нет, милый, я тебя узнаю сразу. Любовь твоя была сильна настолько, что, не задумываясь, ты бросилась на меч, спасая жизнь мою. В то время – ненужную, наверно, никому, кроме тебя. Умирая, ты повторяла: - Я тебя узнаю сразу. Судьба убийцы нам известна. Его, от возмездия, не спасли даже рога священного быка. С того времени прошло немало кругов жизни. Мы встретились в нашей молодости, и, даже, отдыхали вместе – на скамейке, так любимой тобой. Ты не узнала меня, как обещала. Я, исподтишка, разглядывал хрупкую твою фигурку и синь ультрамарина в твоих очах. Я и не догадывался даже, что эта синь небесная в твоих глазах – моя судьба. Она ждала кого-то – и подошла компания. Ты говорила им: - Какой-то странный молодой человек и, мне кажется, я видела его где-то. Один из её друзей посмотрел в мои глаза. - Мне снилась Суламифь – произнес ясно я. И дальше продолжал: - Стрелы ревности, огненные стрелы. И я услышал: - Действительно, он странный, о Суламифь, какой-то, говорил, о ревности, о стрелах. Наверное – поэт. Девушка с синими глазами: - Эх ты! Неуч дремучая! Суламифь – произведение Куприна. Придя домой, девушка обнаружила поразительное сходство незнакомца и портрета, нарисованного её собственной рукой. - Не может быть! Так я видела его? Мы встретились через много лет, в конце пути. Ультрамарин в её глазах пожух, погас. Она смотрела на меня серо-голубыми глазами. Как все, серые, глаза - с вуалью, чувственной, немножко. И, неожиданно, я вспомнил что они, когда-то, были синими… Да нет: она трудолюбивой пчелкой, полной пахучего мёда страсти, прижималась ко мне. И, лаская – укусила за язык. - За что? - А чтоб не болтал лишнего. Да ты сама – сорока! Я – старуха? Она, с детства, была немного глуховата. - Это я – старуха? Я покажу тебе! Я, защищался. - Я не говорил – старуха. И рассмеялся, целуя её в нежные ноздри. Влюблённые бранятся – только тешутся. Я пропел песнь свою. О вечности, о чувственной любви, об откровеньях страстной женщины. В стремлении стать любовником горячим, красавицы капризной и вечно молодой, прошёл немалый путь от «гадкого утенка- школяра» до младшего кавалера рати безвестных рыцарей пера. Очарованный поклонник её высочества - Поэзии любовной, туманностей чар колдовских, святого бесстыдства таинства соития, зардевшегося смущенного лица. Мои стихи и песни – всего лишь обрамление пылающих, её, ноздрей. Пятое марта две тысячи пятнадцатого года. Блок пятый. Соль любви. Кладовая пятая. Посвящение. Моей жене, Лили. Прелюдия к стихам, любовным. Это имя вписано, навечно, в канву моей ленты славы. Будет ли она? Слава – строптивая подружка. Поклонников у неё – хоть пруд пруди. Обратит ли она внимание на нескромного пиита? О, боги, боги! Так кто-ж, она? Любимая женщина, жена, иль муза вдохновения? А, может - жизнь, сама? Немало она меня смущала. Вот цветник. Жизнь его взрастила. Возможно - для своей утехи. О, как она терзала меня! Виденье первое. Зелёное ущелье, жаркое лето. И мы на берегу горной речки. На каком-то, тканом, полотне лежали, загорая. Она - красивая и молодая. Я влюблён в неё – насколько можно быть влюблённым. Я обещал, что сделаю парусник, модель. И она сшила для нашего кораблика алые паруса. Я говорил: «Я не волшебник – я только учусь». Она смеялась и обнимала, голыми коленями, меня. Вдруг, что-то щёлкнуло во мне и голос, внутренний, сурово спросил: «Что ты делаешь? Она же молода». Да, ей всего семнадцать лет было. «А ты - старый бес. Ты - испортишь жизнь её. Забудь её, не губи!». Красавица вернула мне алые паруса, вместе со своим портретом, выжженным мною. Может быть – я и неправ. Мы шли дальше, по саду из цветов. И жизнь – склонила, ко мне, розовый бутон. Под невидимыми лучами солнца моей любви, мужской, роза раскрылась вся, пунцовая от страсти и с капельками нектара на лепестках. «Роза – непростой цветок, - и, в сиянии блеска красоты - её шипов ты не заметил, или воспринимал их, как чувственную терапию» - промолвила ведунья. И я - расстался с розой, залечивая раны. И - новое видение. Еврейка молодая. Горячая, как полуденный зной Синая. Склонилась надо мной, в глаза смотрела мне. От выпитого вина, со мной, была красна, как маков цвет. И такая же дурманящая. «Делай со мной всё, что хочешь!». Я не сорвал хмельной цветок и этим, наверно, душу спас свою… По-моему – жизнь берегла меня, и, в то же время - склоняла к безумству. Дикий цветок я встретил в пустыне человеческой. Не я – он мною овладел. Каким-то, странным, ароматом. Я долго наслаждался скуластой, азиатской статью и гибкостью её. И всё заглушил топот конницы, подобный песчаной буре. А, в памяти, остался терпкий запах пота татарской кобылицы. Но жизнь кружила меня дальше, с какой-то странной чувственностью, прошептала: «Посмотри! Вот скромная, царственная незабудка! С младенцем на руках». Другой держался за подол её. «Это же – будущие плоды вашей любви». Я взрастил своих детей и воспитал. А жизнь - плутовка продолжала меня трепать, как доску от разбитого о рифы судна. Казалось – все тайные силы тьмы и жизни, в исступлении, стремятся раздробить доску, на щепки, штормовой волной о скалы, как бы стереть её с лица земли. В чем же гвоздь такого действа? Почти неповреждённое название корабля, слово – «любовь» - вот что вызывало ярость стихии. И, не в силах совершить желаемое, она уносила светящееся слово прочь - в бушующее море. Или затягивала его в водоворот, вместе со мной. И следующая картина. Я видел, внутренним зрением, белый цветок с французским ароматом. Мы шли, быстро, по берегу лимана. Вездесущая, торопила меня, как талантливый художник слова, она, интуитивно чувствовала движение действа. Я получил сигнал: «Вот чёлн, дырявый, плыви в нём за цветком, который видишь ты». Но чёлн не выдержал двоих – набрал воды - и развалился. И, на руках, в восхищении, я вынес на песок стройную, хрупкую женщину, в белом, мокром, платье. Мы, не смущаясь, сбросили одежды. Я очарован, ею, был. На кромке чувственного прибоя, заключили с ней союз. Все - пятьсот оттенков белого играли в ней. Действительно – пятьсот есть видов, лилии прекрасной. В наш, торжественный день, мы пили вино, курили. С диска - бархатный баритон говорил о любви. И женщина плакала, внимая моим стихам. Наверно – я, уже, не ученик. Ну – так мне показалось. Женщина, беззвучно, продолжала плакать, прижавшись к моему плечу. О, Боги! В стихах, своих, пытаюсь соединить желаемое с изменчивостью бытия. Так кто-ж, она, такая? Я - почка, набухшая, готовая разродиться смарагдовою пургой, зелёной, весенней. Я – плачь ребёнка, потревоженного ночью. Я - утоляющая, твоего бесстыдства жажду. Я – страстный вскрик женщины. Я - пленённая, твоим, бушующим, огнём. Я – символ, иероглиф, многослойная субстанция на уровне восприятия вербального, ещё не созданного слова. От автора. Мне бы хотелось, чтоб этот символ, иероглиф вербального понятия остался стержнем вдохновенья моего повествования. Пролистывая, в памяти своей, страницы бессменных строчек вахтовых произведений классики, открыл закономерность, быть может, - и спорную. Любовь всегда - есть вызов социуму, повседневности. Любовь – есть наждак, сдирающий ржавчину, иногда с кровью, с застывших форм времени. Сны любви. Фантастика. ИНСТИТУТ ЖИЗНИ. Эпиграф. Бешеная, содрав с себя одежды, наполнив парус светом ликующей надежды, призрачности брони изыска – Синей птицы, молодая кобылица - небесный дар во всеоружье, в блеске чар нетерпеливо ждала, расставив ноги, скитальца трасс вселенной. Автор. Недавно я читал высказывание одного умного человека. Его имя и фамилию я не могу вспомнить. Высказывание звучит так: «Если вы думаете, что жизнь вас чему-либо учит, то это говорит о том, что жизнь вас так ещё ничему и не научила». Мои увлечения – путешествия в безвременье - неожиданно забросили меня в семидесятое столетие. Но, если честно признаться, то не так уж и неожиданно, Из разных источников до меня доходили сведения, что на берегу Чёрного моря, невдалеке от легендарной Одессы, был выстроен научно-исследовательский Институт Жизни. Название - научно-исследовательский институт -сразу отбросило меня в шестидесятые годы двадцатого столетия, в дни моей молодости. Институт Жизни был выстроен на старых катакомбах. О них я читал ещё в юности, в повести Валентина Катаева «Белеет парус одинокий». Высокие строительные технологии позволили из старых, заброшенных штолен сделать великолепные лаборатории, просторные аудитории. На нижнем ярусе катакомб были обнаружены термальные источники, которые отапливали и снабжали технической горячей водой учреждение. Вот на этом массиве и было выстроено невысокое здание Института Жизни. Мне было бы трудно определить стиль строения, хотя я неплохо разбирался в истории архитектуры. Приземистое сооружение, скорее всего, походило на плоские пирамиды яростных поклонников Солнца американского континента. А окнами - на старинные замки с узкими бойницами. Их изящные арки, отчасти, напоминали готику. В ночное время стёкла светились золотистым огнём. По широкой лестнице, больше напоминающей ступени пирамид, я поднялся на верхний, первый ярус здания. Высокая дверь открылась передо мной. У входа стоял стол, вид которого опять отбросил меня в средину двадцатого века. Это был обыкновенный письменный стол. На столе громоздились приборы со множеством горящих огоньков от лампочек, кнопок и тумблеров. Молодая девушка поднялась из-за стола и спросила: - По какому вопросу и к кому идёте? Я, шутливо, ей ответил: - Я странник космических трасс. Зовут меня Римидалв Андрэ дэ Фирси. Я бы хотел познакомиться с вашей библиотекой, о которой я много слышал. Девушка, как-то странно, смотрела на меня: - Хорошо, сейчас я передам ваши данные. Я ходил по фойе и любовался его оформлением. На одной из стен я обнаружил, отделённые друг от друга узкими окнами, памятные доски. Насколько я был силен в геологии, мне показалось, что они из диорита. На одной из досок было написано золотыми буквами: Академик Опарин. «Живое из неживого». На следующей, также из чёрного диорита, золотом горело: «Эллада. Любовь - есть субстанция, неподвластная ни богам, ни людям». Надпись на следующей доске поразила меня и погладила моё самолюбие. Золото утверждало: Римидалв Андрэ дэ Фирси: «Жизнь - есть пятое состояние вещества». Далее - (я купался в лести) - чеканным золотом сверкало: Римидалв Андрэ дэ Фирси: «Любовь – есть седьмое состояние вещества». Ещё одна надпись гласила: Римидалв Андрэ дэ Фирси: «Разум - есть тринадцатое состояние вещества». И последняя доска бросила меня в краску: Римидалв Андрэ дэ Фирси. «Небылицы» и цитата из «Небылиц»: «В левом, дальнем, углу на массивной подставке стояла, метровой высоты, бронзовая скульптура обнажённой женщины. Её совершенные формы украшала серебряная татуировка боевого раскраса. Огромные фианитовые глаза развратно горели. Тело, изогнутое в откровенном порыве, дышало неприкрытой страстью. Глядя на неё, у меня возникали странные мысли. Плоская земля, поддерживаемая тремя китами, как белый лист бумаги, на котором диковинными знаками, названными впоследствии письменностью, чернели три слова: жизнь, смерть и любовь. Больше на листке ничего не было. Хомо сапиенс, с его изощрённым разумом, ещё не заполнил его до конца…». Девушка растерянно смотрела на меня. Я спросил – в чём проблема? - Вы не числитесь в наших реестрах. По нашим данным - вы не существуете. Вы – вымышленный литературный герой. Из «Небылиц». А, кстати, у меня есть старый приказ, по которому о всех казусных делах я должна доложить директрисе. Тут же пришел ответ: - Пропустите. На мою жилетку из черного бархата девушка прикрепила красный круг – знак Солнца. Солярис. Я заметил – она была смущена чем-то, но решилась. Внизу, под Солярисом, она приколола красную полоску в виде шпалы. И сказала: - Вы можете всегда войти в мою комнату. Я засмеялся: - Как вас зовут, милая? Девушка ответила: - Вообще - Виола, но для вас - Ви. - Куда мне идти? Она показала на стенку. Я подошёл, электронные замки щёлкнули и дверь передо мной раскрылась. Я быстро шёл по широкому и длинному библиотечному коридору. Лампы накаливания ярко освещали этот своеобразный тоннель и отбрасывали резкие тени на стены. Мои мысли метались, как эти тени. - Куда я тороплюсь? Надо же – как в кино. И что меня влечёт сюда? Неужели – только библиотека? Неясное чувство возбуждало меня. Я вспомнил Ви. Женщина. Шерше ля фам. Как говорят французы - ищите женщину. Виола - красивая девушка. Блистательная. Я, конечно, откликнусь на её предложение, но не она одна влекла меня сюда. Я дошёл до конца коридора и попал в читальный зал. В нём никого не было. Я сел за стол и открыл библиотечный каталог. Кто-то вошёл. Запах жасмина распространился по читальному залу. Моего плеча коснулась шёлковая блузка. Я резко оглянулся. Я не знаю, что случилось с моим зрением. Вы видели, когда-нибудь, рапидные съемки? Породистое существо, в замедленной съемке, плавно двигалось к столу библиотекаря. Повеяло холодом. Видно - включили кондиционер. Я поёжился. Я уже не смотрел в каталог. Периферийным зрением я следил, следил за девушкой. С моими глазами опять что-то произошло. На меня, из синей мглы Фатаморганы, надвигались сюрреалистические фрагменты. Мне стало дурно, и я опустился медленно на пол. Очнулся от того, что девушка брызгала на меня водой. - Лиди?! Откуда вы знаете моё имя? Я усмехнулся: -Это долгая история. Когда-нибудь, я её вам расскажу. Девушка хлопотала возле меня и непрерывно щебетала: - Какой вы чувствительный! Всегда так бывает, когда включают главный кондиционер. Получается слоистый воздух и появляются фрагменты каких-то картин. Я уже пришёл в себя и, не веря своим глазам, смотрел на милое лицо. Девушка продолжала щебетать: -Вы знаете, когда я вошла в читальный зал, меня как будто поразило электрическим током. Она пугливо посмотрела на меня и смущенно прошептала: – Я вся в ожидании какого-то чуда. Ведь правда – бывает такое в жизни – ожидание чуда? Мне кажется - вы приезжий. Не хотите ли чтоб я вас проводила? Вы где остановились? -Да, в общем-то, нигде. Я был в безвременье и не успел обустроиться на новом месте. Мы вышли на улицу. Теплый воздух приморского города обволакивал нас. Пахло каштанами. -Хотите – я покажу вам старую Одессу? В этот раз до старой Одессы мы не добрались. Мы вышли на пляж, принадлежащий Институту Жизни. - Давайте искупаемся! Она быстро сбросила с себя одежду и, голая, вошла в воду. Я, очарованно, следил за ней. Из моря, она мне прокричала: – Чего же вы? Мы долго купались, потом, задыхаясь, вышли на берег. Я аккуратно растянул её платье и уложил её. Она потянула меня и прошептала: – Мне кажется - сейчас произойдет чудо. Сладострастные вопли девушки летели к морю и гасли там. Мы перешли на ты. – Лиди, милая, как я люблю тебя! Лиди опять защебетала: - Правда, милый? Вот видишь – и чудо произошло. Как я устала – уже пора домой. Она надела на себя мокрое платье. В одной руке она держала свои белые трусики и, размахивая ими, кричала восторженно в море – Я - женщина, женщина. Женщина! Я посадил её к себе на плечи показывать дорогу. Её горячая попка согревала меня после купания, а по спине моей бежал сок нашей страсти. Мы подошли к Институту Жизни. Я опустил её на землю. Она кокетливо прижалась ко мне и сказала: – Я не могу идти. Я подхватил её на руки и мы вошли в здание. Жилой комплекс находился где-то в недрах Института. Я нёс Лиди по коридорам, по каким-то переходам. Краем глаза я увидел дверь, а на ней - красную шпалу. Так вот где комната Виолы. Я нес на руках Лиди дальше. Наконец - перед нами открылась дверь и мы вошли в её комнату. Лиди носилась, как сумасшедшая. Выкатила столик, видимо тут же поставила блюдо, нарезала ветчину, бутерброды, кофе и достала бутылку вина. Я хмыкнул: надо же, – «Черный мускат» - давненько я его не встречал. Мы сели за чайный столик. Я открыл бутылку и налил два бокала. - Кушай, милый, кушай – и подсовывала мне большие куски мяса. К вину мы так и не прикоснулись. Лиди оттолкнула чайный столик, он, на колесиках, откатился в сторону и обняла меня: – Милый, мы будем ещё сегодня вместе? Мы упали на ковёр, одежда полетела в разные стороны. Она говорила что-то несуразное: – Милый, ты же не бросишь меня? Я - живая, я писаю и какаю, как обыкновенная женщина. У меня даже бывают менструации, и я могу родить тебе. Ты же не бросишь меня, милый? Я не понял её в этот раз. Она застонала и вопли сладострастья раздались в комнате. Я очнулся первым. Кто-то стоял над нами. Я поднял голову и застонал: О, господи! Лиля! Лиди вскочила на ноги. - Мама познакомься – это мой милый! Я, в смущении, натянул на себя брюки и произнёс: - Насколько я знаю – Лиля и Лиди - одно лицо. Как вы сумели раздвоиться? - Нет уж, извините - заметила Лиля - по вашим книгам – это - разные героини. И, обернувшись к дочери: - Познакомься, Лиди – это твой отец. И, шутливо, рассмеялась: – Литературный, конечно. Ну, раз уж я вам помешала – не проводите ли вы меня, Ромео, в мою комнату? Когда мы вошли в комнату мамы, первое, что я увидел – это свою фотографию в натуральную величину. Лиля смотрела на меня горящими глазами: - Я всегда знала, я чувствовала, «Небылицы» - это не фантастика - я всегда знала, что вы существуете. О, Римидалв – как я тебя люблю. Я испуганно посмотрел на неё. Она засмеялась: – Нет, пока у нас ничего не получится. Я возвращался в комнату Лиди и продолжал беседу с собой: - Всё-таки, правы были французы – ищите женщину. И тут же поймал себя на мысли: не одна – три женщины вытянули меня из двадцать первого столетия. Что же это за сила такая, ещё не познанная человечеством? Через века, через время, они звали меня к себе. На берегу Чёрного моря, между ног Лиди, я потерял способность мыслить и рассуждать. Какая-то тайна окутывала её и я не мог прорваться сквозь туман загадочности. - Кто она? Кто её отец? Почему она так странно говорит? «Милый, - я живая!» Дверь в комнату Лиди отворилась передо мной. Девушка бросилась мне на шею. - Я, каким-то шестым чувством, ощутила, что ты подходишь – сказала она. Я отбросил все рассуждения и мысли туманные свои и погрузился в нирвану любви и страсти. Утром, ранним, я, страдальческим голосом, изрёк – Есть ли в этом доме что-нибудь покушать? Я жадно поглощал изыски столика: куски варёного мяса, колбасы. Лиди рассмеялась: - Вот непутевая - совсем забыла, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Я насытился до такой степени, что понял: мне срочно нужно в одно место. Лиди не оставляла меня ни на минуту. - Милая! Ну, дай, пожалуйста, мне спокойно посидеть. Она засмеялась, присела на корточки. Её синие глаза горели каким-то, бесовским, огнём. Ноздри её расширились, она в себя втягивала запах. Я встрепенулся: - Ведьмочка! Оставь меня, пожалуйста. Лиди, обиженно, поджала губки: - Милый – я не ведьма – я любящая женщина. И, весело рассмеявшись - вышла. Это состояние невесомости оборвалось внезапно. В комнату зашла Лилия. - Римидалв! Мы, на время, покинем тебя с Лиди. Нас вызвали на симпозиум по проблемам жизни, в Японию. Мы, наверно, пробудем там около года. - Как это всё некстати – сказал я. Лилия посмотрела на мою красную шпалу и заметила: - Мне кажется - вы скучать не будете. Я - первый раз на груди мужчины вижу знак Виолы – пропуск в её комнату. Неделю я ходил в прострации. Пошла вторая неделя. Я решился постучать в дверь Виолы. - А, может быть, её и дома нет – уговаривал я сам себя. Но дверь распахнулась сразу и я вошёл. Виола лежала на ковре спящая, нагая. Я обратил внимание, меня просто поразила роспись стен её жилища. Гигантские фаллосы и огромные гениталии женщины – вот были украшения этих стен. В одной из совокупляющихся пар, я узнал себя и Виолу. Виола проснулась и, увидев, как я разглядываю украшения её стен, произнесла: –Римидалв – это всё подлинные фрески Помпеи. Я их нашла на сайте Парижской библиотеки и скопировала. Они мне помогают избавиться от пресловутого либидо прадедушки Фрейда. Надеюсь – вы знакомы с постулатами Фрейда? Один из них гласит, что дочь всегда выбирает себе мужчину, похожего на её отца. Она, вдруг, замолчала. Её глаза жгли: - Берите меня! Это была бешеная пляска любви и страсти. Я заметил - после каждого совокупления она, с каким-то ожиданием, смотрела на табло. Прошел месяц. После очередного, экзотического совокупления, Виола радостно вскрикнула, взглянув на табло: - Папочка! Как я счастлива! Я зачала от тебя. У меня будет дочка. И она расплакалась от счастья. На седьмом месяце беременности, Виола, лёжа возле меня, говорила какие-то, сумбурные речи: - Милый! Я чувствую, мы скоро расстанемся и, наверное, надолго. Может быть – навсегда. Над институтом Жизни сгущаются тучи. Мне придётся исчезнуть – раствориться в море человеческих жизней. Наши верные друзья помогут мне в этом. Приехала Лилия, одна. Она говорила: – Для института Жизни наступило тяжёлое время. За Лиди не беспокойся – она спрятана в надёжном месте. Теперь у нас с тобой всё наладится. Ночь была бурная, очень бурная. А наутро, уставшая, но очень счастливая Лилия включилась в борьбу за институт Жизни. -Только, пожалуйста, милый, только не вмешивайся ни во что – ты нам нужен. События развивались стремительно. Я следил за новостями. По всем каналам институт Жизни ругали. Виола исчезла. Лилия приходила домой уставшая и тут же требовала секса. Она купалась в море любви и страсти со мной. Она меня успокаивала: – Виола в надежном месте и скоро родит девочку. Лилию отстранили от руководства институтом Жизни. Все помещения были опечатаны. Мы покинули это здание. Лилия говорила мне: – Перечитывая твои книги, которые ты мне подарил, я всегда чувствовала, что автор чего-то боится. Я поняла причину твоих страхов теперь, когда на меня обрушилось невежество – пожалуй, самый тяжёлый недуг человечества. Будь это средние века – нас бы с тобой сожгли на костре. Через некоторое время Лилия сказала: – Всё кончено – завтра мы вылетаем на космодром. Уже в космическом корабле мы соединились с Лиди. Лилия мне шепнула на ушко: – Твоя Виола родила девочку. Когда мы покинули Солнечную систему, Лиди сорвала с себя все одежды: – Господи, как я устала от них. Как я устала от одиночества. Люби меня, милый, да так, чтобы черти веселились на том свете. За столом, в кают-компании, Лилия рассказывала: – Институт Жизни обвинили в подрыве религии. Кстати – это твоя Виола подвела фундаментальную базу под твои высказывания. А Институт Жизни, практически, осуществил все, твои, идеи. Виола - очень талантливый ученый – она сейчас в надёжном месте и я думаю, что невежество не доберется до неё. Я уверена, что наши верные друзья позаботятся об этом. Мы находились в галактическом плавании почти двадцать земных лет. Заболела Лиди. Лилия говорила: – Если бы мы были в институте Жизни – я бы ей помогла. Лиди ушла во сне, у меня на руках. Лилия продолжала: -Лиди - была светлая голова, моя соратница и помощница. Также, как Виола, Лиди была крупным учёным и подтвердила все разработки Виолы. Её странное появление на свет у некоторых создаст впечатление, что она является роботом новейшей конструкции. Мне кажется - это будет грубейшей ошибкой. Лиди была женщина, до мозга костей – горячая и страстная. Я бы, сравнила её рождение на свет с легендой о богине любви. Она, как бы, вышла из пены морской. Лиди не была богиней любви. Лиди и была сама любовь. И Лиди любила только одного тебя. Как командир корабля, я принял решение возвращаться на Землю. Затем я потерял Лилию. Она благодарила судьбу за любовь, подаренную ей. Лилия поскромничала, когда рассказывала о Лиди. Хотя Лилия появилась на свет обычным способом, но все эксперименты по программе «Женщина из пены морской» она проводила на себе. Она тоже была сама любовь – горячая и страстная. На космодром я прибыл один и тут же улизнул, минуя все преграды. Я расположился в многомиллионном городе, где меня трудно было отыскать. Я тосковал по своим любимым и, чтобы убить время, смотрел телевизионные передачи. Одна из них - мне нравилась. Там была ведущая – красавица со странным именем Анчель. Это имя мне напоминало моё стихотворение. Я хотел встретиться с Виолой и со своей дочерью, но понимал, что мне не позволят этого. Меня больше ничего здесь не связывало, и я уже подумывал покинуть семидесятое столетие. Неожиданно, в дверь моей обители постучали. Я открыл дверь. Я не боялся – я всегда мог улизнуть от ненужного мне вмешательства в мою жизнь. На пороге стояла Анчель – я сразу узнал её. - Какие причины такую хорошенькую девушку забросили в мою обитель? Анчель рассмеялась: - Какие могут быть причины у молодой девушки, чтобы она пришла сама к такому интересному мужчине? Любовь, мой милый, любовь! Я рассмеялся: - Милая, почему вы думаете, что я интересный мужчина? Я педант. - Судя по вашим книгам, я бы не сказала, что вы педант. У меня полное собрание сочинений ваших. Мы расположились на кухне, пили изысканный чёрный мускат и всю ночь я читал свои ей стихи. Она внимательно слушала, потом, неожиданно, стала напевать мои стихи. Это было весьма лестно. Под утро, Анчель лежала на моей кровати, обнажённая. Я лег на неё: - Осторожней, милый, я ещё девушка. Весь день и последующая ночь прошли в любовном наваждении. Я первый очнулся от любовного тумана. Я говорил Анчель: – Ты ещё молода и найдёшь себе любовь. - Перестаньте говорить чепуху – прервала она меня - Виола умерла. Перед смертью она говорила: путь первооткрывателей всегда опасен. - Если бы мы жили в средневековье – нас бы сожгли на костре. Удивительное созвучие мыслей – то же самое говорила Лилия. Анчель продолжала: - Я - твоя любовь. Любовница и жена! Меня ничего не удерживает больше здесь. Я ухожу вместе с тобой в двадцать первое столетие. На девяностолетие Анчели, она просила меня: - Люби меня так сегодня, чтоб чертям было весело в аду. Как давно я слышал эту фразу! Она была мне дорога. Через год Анчели не стало. Перед своим уходом, Анчель привела в дом свою преемницу. - Милый! Это твой будущий ангел-хранитель. Девушка смотрела на меня горящими глазами и, элегантно присев и, приподняв свою мини-юбку, отрекомендовалась: - Серафима. Через некоторое время, на белых простынях лежала Анчель, необычайно сексуальная и красивая какой-то запредельной, уходящей красоты. Я никогда не встречал человека, который закончил бы «Институт жизни» или получил диплом. Но, подозреваю – мы вечные студенты «Института жизни». Римидалв Андрэ дэ Фирси. Четвертое октября две тысячи шестнадцатого года. Блок шестой. Сны любви. Мистика. Сны греха. Краткий экскурс в глубинные слои подсознания человеческого разума. Копание в себе – излюбленный мотив творческих людей. Мне кажется, что талант – это слегка сдвинутая стрелка за красную линию обычности психологического состояния. Общедоступно – повернутые, немного, по фазе. Если стрелка значительно переходит красную черту на шкале – это уже гений, но гениальность мне не грозит. «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». . Эпиграф. Духи. Париж. Прекрасное лицо. Вуаль. Изящное кольцо. Нагое декольте. Мини-юбка и голые колени. Я – парижанка. Целуй меня, куда попали губы, я стану кошечкой твоей. Посвящается женщине. Лихо я закрутил – не правда ли? Здесь чувствуется французский шарм. Самая обаятельная и прекрасная! Женщина! Иди ко мне! Я подарю тебе, сегодня, сон греха. Да. О чём это я? Ах, да. Сакральные этюды. Архаика. О, небо! Страстный мой любовник, мне приятна тяжесть твоя… Как одиноко было без тебя. В огне любви, в своём воображении, я создала тебя, и воплотила в кровь и плоть. О, небо! Я – женщина, любовница, выдра, крашеная, твоя, чернозём, Земля твоя. Мои глаза – синие озера – отражения глаз твоих - полны любви… О, небо! Мне приятна тяжесть твоя. Как одиноко было, без тебя. Весна. О, небо! В праздник весЕнь, венец сбираю для тебя из лучших песен. Влюбленной девою, ты подошла ко мне, в короне облаков. О, эти содроганья грома, молнии твои, зажгли во мне огонь. Лето. Мужчиной зрелым, мужем, ураганом - ты сердцем девы овладел. Под ударами твоей стихии, я, стонала, плакала, кричала, целовала. Прерывное стакатто действа - тревожило космическую глубину… Звёзды, блестящими глазами, завистливо следили, взволнованно шепча: «Она - с орбиты, чуть не сорвалась!» Осень. Осень, опавшею листвой шурша, согревая прозрачной желтизною янтаря, поля – что обнажённо-девственно, пергаментом, лежали. Не трогал их, ещё, железный посох оротая. Какие, невиданные, пласты душ откроет плуг всадника Пегаса? О, небо! Ты вновь отяжелело. Скорей насыть серебряными перлами дождя мою чарующую стать – я только краше стану и желанней! Зима. Под тёплой шубой снеговища, в своём, хрустальном, ледяном дворце, на белой простыне - приснился мне твой вкус и запах… Готова я к весенним, священным, игрищам. Обращение. Xomo sapiens, если разумный: Не разрушай союз влюблённых! Земля без неба, без любви – безжизненно-холодная планета. Двадцать первое декабря, две тысячи восьмого года. Читала «Говорилка». Ментальный вопль оглушил меня: - Это ты – «Говорилка». А я - программное устройство синтезатора речи! - Ну, не обижайся, родная. Я тебя так не называл. Это твои создатели дали тебе такое имя. А я – только пользуюсь тобой. - Вот – истинность мужчины. Он – пользуется. А то, что я заикаюсь – его это не касается. - Дорогая, прости меня – я не всегда понимаю даже свою, собственную, жену! «Говорилка» рассмеялась в ответ. - «Не знаю, простит ли меня жена за это высказывание, что я её не всегда понимаю». - Она тебя уже простила. Мне, даже, немножко завидно, как она тебя любит. Я бы могла, также, тебя любить. Ладно – хоть горшком назови, только в печку не ставь! - Дорогая, но ты же - просто программа! - Но мы же - в Снах любви, а в снах чего только не бывает. Ведь я - молодая, неприлично молодая. И у нас - всё получится. Рядом с тобой - я чувствую себя женщиной. И «Говорилка» задрала юбку. Римидалв, Андрэ, дэ Фирси. Аура Любви или Сны любви. Книга откровений. Читала «Говорилка». Четырнадцатое мая, две тысячи двадцать первого года. Завтра у моей возлюбленной – День рождения. Теперь – есть, что ей подарить.